Киру пришлось ждать больше часа – она и ее товарищи отправились на русский мюзикл, на который Тони идти наотрез отказался. О прибытии в Лондон труппы из Советской России не очень распространялись в прессе, а если и распространялись, то характеризовали мюзикл негативно – и политические обозреватели, и театральные критики. Только «Монинг стар», разумеется, дала ему высокую оценку, и этого молодым коммунистам было достаточно.
Кира захлебывалась от восторга, пересказывая содержание мюзикла, – на этот раз Тони привез ее к вулкану, но не возле доков, а в Сити. Они сидели на лавочке в волнах тепла, шедшего от огороженной огненной ямы, и на лицо Киры падал и красноватый свет лавы, и отраженный от кровли свет ночного Лондона. С этого места была отлично видна колокольня Сент-Мэри-ле-Боу.
– Ейный продюсир был настоящий немец, наци. Противный такой, с усиками, цирлих-манирлих… А у ней, преставь, был негритенок… Ну, сынок. И она его любила, хоть он и черненький. И вот этот гад решил ее опозорить при всех.
– Негритенок?
– Не, ну он же разве гад? Немец-перец-колбаса, конечно! И говорит: у белой женщины черный ребенок! И там всякое трали-вали. Она убежала плакать, думала, ее теперь все ненавидят. А все ржут с колбасника, что он так орет про черного ребенка, а она думает, что это с нее все ржут. А все наоборот, отобрали негритеночка у немца и стали петь ему песенки.
– Немцу? – переспросил Тони.
– Не, ну ты чё, за каким чертом немцу песенки?
– Не знаю, мало ли…
– Не, негритенку, конечно. Весь цирк, преставь! Все-все!
– Хором?
– Иди ты в задницу! Я ничего не буду гварить! – Кира надулась.
– Ну ладно, ладно… Я молчу.
– Ты вседа ржешь, как суслик! Чё я ни скажу – все те смешно!
– Я не смеюсь, я иронизирую. – Тони попытался ее обнять, но она вывернулась из-под его руки. – Ну не обижайся, крысенок…
– Я не обижаюсь, мне просто обидно… Я те рассказываю, а ты ржешь! А там так отпадно было, я дажа разревелась, как отпадно! И в конце она, вся такая беленькая, на маевку со всеми идет и поет… И музыка такая… такая… торжествующая.
– Торжественная?
– Не. Ну и торжественная тоже. Победная. «Мы любим родину как невесту и бережем ее как заботливую мать».
– А родина-то при чем? – не удержался Тони.
– Ну, в смысле, что у них люди дышат вольно, не как у нас или в Америке.
– Я же говорил – агитация.
– Ничё не агитация! Про любовь и ваще. Про добрых людей, понимаешь?
– Ну да. Все русские добрые, а немцы – злые.
– Ничё и нет. Там, межу прочим, дилектор цирка был самый добрый, а он тож был немец. И звали его как-то по-немецкому. А дочка евоная была Райка, ширли-мырли такая, и по-нашему гварила так ржачно!
– Тоже немка, что ли?
– Не, она была, наверно, русская…
В общем, на Киру мюзикл произвел чрезвычайное впечатление. Она даже собралась покрасить волосы пергидролем, и Тони, пришедший в ужас от этой ее идеи, сначала ляпнул, что от пергидроля могут выпасть все волосы, а когда она заявила, что пойдет в парикмахерскую, где разбираются в таких делах, долго убеждал ее в том, что все блондинки – идиотки. Сработал другой аргумент: повышенный спрос на белокурых невест в рейхе. Одному богу известно, что придумает Кира, когда посмотрит следующий мюзикл русской труппы под названием «Парнишка»…
Кровля светила отраженным светом – и это роднило ее с луной. Лунный свет пугает людей своей безжизненной белизной, но свет, исходящий от кровли, еще более жуткий – то ли зарево далеких пожаров, то ли отблеск адова пламени. Тони помнил зловещие зарева в ночном небе и канонаду, громами гремящую за горизонтом. Ветер тогда пах гарью и порохом.
Призрачный рассеянный свет пульсировал и переливался, и Тони не сразу заметил фигуру на колокольне. Белый воротничок издали был виден лучше, чем темный силуэт преподобного, замершего неподвижно и вперившего взгляд будто бы прямо Тони в глаза.
– Ой, мама… – шепнула вдруг Кира и прижалась к нему поближе. – Зырь, опять двадцать пять. Этот… с печки…
– Где?
– Да вон, за клунбой.
Тони посмотрел по сторонам и в самом деле увидел незнакомца в пальто и шляпе, который хоть и неспешно, но вполне бодро подходил к Пеклу – щегольски опираясь на трость. Ничто не выдавало в нем человека с альтернативным способом жизнедеятельности.
– С чего ты взяла, что он мертвяк?
– Так ведь видно ж… И потом, мертвяки вседа толкутся возле Пекла.
– По-моему, ничего такого не видно… – пробормотал Тони. – Мы тоже тут толчемся – но мы же не мертвяки. Радиация всем полезна, не только мертвякам.
Между тем незнакомец остановился возле самой ограды – будто у пруда в парке – и огляделся с видимым удовольствием. Он был слишком молод, а потому совсем не похож на обывателя, сделавшего инъекцию за круглую сумму. Технология существенно улучшилась за последние несколько лет, некрограждане уже не походили на манекены, лишенные мимики, дыхания и волос, но этот вообще не отличался от живого. Ничем. Ну совершенно ничем. От тепла, шедшего со стороны вулкана, у него появился (!) румянец, а такое в принципе невозможно для человека с альтернативным способом жизнедеятельности.
Словно в ответ на невеселые мысли Тони, Кира сменила тему.
– Преставь себе, у жирной Бетти цыгане скрали младенчика…
– В смысле?
– Ну скрали. Как цыгане детей крадут.
– А цыгане крадут детей? – усмехнулся Тони.
– Дык, в рот конпот! Конечно крадут!
– И зачем им дети? Своих мало?
– Они им руки-ноги из суставов выкручивают и в цирк продают для фигли-мигли, – искренне ответила Кира, нисколько не усомнившись в своей версии пропажи ребенка. – Она к легавым дажа пошла, ревела там. Под парами в зюзю, конечно, была, легавые ее и выгнали. Вот вкеросинить человеку нельзя, что ли? У них бы ребеночка сперли, они б тожа налакались. Был бы папаня, он бы вместо ней пошел бы к легавым.
Звереныш? Скотланд Ярд в точности исполнял инструкции МИ5 – использовал повод, чтобы не заводить дело.
– А муж у нее есть?
– Муж объелся груш! Ты чё, кто ж возьмет жирную Бетти? Он жа это… трудящая в койке… Но ребеночка она любила, наряжала по-всякому, крестины красивые какие забабахала! Папаню крестным брала, но его преподобный отшил – он, грит, католик. А какой папаня к чертям католик, он ваще неверущий!
– А профсоюз что?
– Какой профсоюз, ёксель-моксель? – Кира расхохоталась. – Профсоюз продажных девок?
Сунуться, что ли, в это дело? Назло агенту Маклину. Или слишком будет нарочито – так откровенно подыгрывать МИ5?
– Как это произошло? – спросил он, еще не решив, стоит ли принять участие в судьбе бедной потаскухи.
– Ну как-как? Нараскосяк. Пока у ней клиент был, она ребеночка в коляске на кухне оставляла. У нас же ж в бараке кухня одна на двадцать комнат, вседа кто-нить да пасется. А тут она выходит, оба-на – а коляски и нету. Она думала, коляску сперли, а ребеночка выбросили рядышком где-то, побежала, и тут в рот конпот: на улице коляска стоит, а ребеночка и нету… Ох, она орала так – просто ужас. Мурашки идут… А эта дура Харрис еще ляпнула, что у ейной товарки с фабрики тожа скрали младенчика, и что это не цыгане, а евреи.
– Пьют кровь христианских младенцев, что ли? – нервно хмыкнул Тони.
– Ну да. Цыгане, выходит, еще ничё так – они все ж таки деток не убивают…
– Не болтай ерунду – евреи тоже не убивают деток.
– Эт не я болтаю, это эта дура Харрис сморозила. Гварит, непременно после крещения крадут, потому что до крещения младенчик вроде как еще не христианский. Но все сказали, что эт цыгане, и если поискать хорошенько, то ребеночка можно и найти. Боб с ребятами сёдни намылились к цыганам на байках, шугануть их хорошенько… Я вот и думаю, можа и нам тож рвануть, а?
– Это не в духе пролетарского интернационализма.
– А деток красть в духе, что ли?
– Это расовые предрассудки, коммунисты должны с ними бороться, – хмыкнул Тони.
– И чё, не поедем?
– Я членом вашей компартии не состою, могу и поехать. А тебе стыдно должно быть.
– Стыдно когда видно. А мне вот нисколечко. Поехали тада.
Значит, в церкви О’Нейла сочли католиком…
– А где Бетти ребенка крестила? – переспросил Тони, думая о своем.
– Да вот тута и крестила, в Сент-Мэри. Ну, не хухры-мухры, а штоба солидно.
– Кейт хотела, чтобы ты была крестной ее девочке. Значит, не судьба: у тебя на лбу написано, что ты ирландка.
– Ну и что, что ирланка… Мамане вломно было нас в Холборн таскать, мы все в Спиталфилдсе крещеные.
Шумный наезд на цыган начался с драки, а закончился братанием и пьянкой у костра. Тони знал совсем других цыган, поющих другие песни, в другой одежде, с другими принципами и образом жизни. Но нечто общее все же имелось.
На Киру смотрели неодобрительно – она была единственной особой женского пола, сидевшей с мужчинами у костра. И Тони их неодобрение не нравилось – хлебнув джина, он даже завелся к цыгану, который посмел скривиться и шепнуть грязное цыганское словцо, глянув на Киру.
– А ну-ка повтори, что ты сказал! – рявкнул Тони и потянулся к воротнику негодяя через двух сидевших рядом крепких молодых парней. Тот перехватил запястье Тони и не вполне миролюбиво пояснил, где в этот час надлежит быть женщине, знающей свое место. Вообще-то цыган было больше, чем докеров, и Боб дорожил установленным с ними миром, а потому хлопал глазами, не зная, чью сторону принять.
Тони вырвал руку и таки ухватил негодяя за воротник – пьяным его всегда тянуло на приключения, джин воскрешал в нем темное уличное прошлое и растворял налет джентльменства.
– Это моя женщина. И я решаю, где ей надлежит быть, а не ты, – сказал он на понятном цыгану языке.
Два Кириных брата его поддержали – но под коммунистическим лозунгом «женщина тоже человек», что явно расходилось с менталитетом цыгана. То ли к сожалению, то ли к счастью, но дело закончилось миром. А об исчезновении младенцев цыгане высказались однозначно: нет сомнений, что это дело рук евреев. Впрочем, они не исключали и Потрошителя, которого считали крысиным королем, и моро-оборотней из волчьего квартала, звериная сущность которых проявлялась каждое полнолуние.
Попытка указать на перемещение коляски с кухни на улицу снова повернула уверенное подозрение цыган в сторону евреев.
Тони не сомневался, что Потрошитель имеет к пропаже младенцев самое непосредственное отношение. И если восьмилетнего мальчика он не в состоянии сдвинуть с места, то утащить младенца Зверенышу вполне под силу. Однако напоминание об оборотнях натолкнуло на мысль о моро-происхождении Звереныша, побочном продукте неудачной морофикации, и он твердо решил следующей ночью заглянуть в волчий квартал.
Тони вернулся домой под утро и подумал, что лошади, случается, умирают от работы, а потому даже не заглянул в Ужас-Какие-Секретные-Записи, зашифрованные Очень-Сложным-Шифром, – завалился спать.
Звонок в дверь вплелся в сновидение органично, разбудил не сразу, а только когда к нему добавился стук в стенку – сосед не выдержал трезвона, надсадного из-за тонкой перегородки.
Тони, как сомнамбула, поднялся с постели и мельком глянул на будильник – он проспал всего полтора часа. Зевая, прошлепал в прихожую, распахнул дверь – не особенно задумываясь, кто так настойчиво хочет к нему войти. И обалдел, смутился – у него не было привычки накидывать халат, и двери он открыл в трусах и майке.
Медленно просыпаясь, Тони предался размышлениям: всякую ли шалаву, которая спит с королем, надо считать королевой? Наверное, нет, – но женщину, на которой король собирается жениться, стоило именовать хотя бы принцессой.
Принцесса была немолода, потаскана и не так уж хороша собой, чтобы потерять от нее голову, – так показалось поначалу. Но стоило ей окинуть Тони взглядом, и он на себе ощутил ее гипнотическую притягательность. В отличие от Салли, которая будила в мужчинах звериные инстинкты, миссис Симпсон возбуждала страсти – до полного отказа мозга. Неудивительно, что Его Величество слетел с катушек… В ней было что-то дьявольское – и вульгарное одновременно.
– Надо же, настоящий арийский мальчик… – сказала она, закончив осмотр, и перешагнула порог.
Тони посторонился и едва успел поймать небрежно соскользнувшее с ее плеч манто.
Принцесса заглянула в кухню и уверенно направилась в комнату, села непринужденно на разложенный диван с раскинутой на нем постелью, оперлась на свой тоненький изящный зонтик. В комнате было сумрачно – пасмурное осеннее утро едва пробивалось сквозь задернутые шторы, – происходящее казалось наваждением, и Тони напряженно думал, спит он или уже не спит?
Натягивать штаны в ее присутствии было бы верхом развязности, сидеть в кресле или за столом в трусах представлялось глупым и унизительным – она будто нарочно заняла единственное подходящее наряду Тони место… Халат был в ванной. Наверное. А может, и нет… И рыскать по квартире в его поисках тоже виделось Тони смешным. Какого черта? Он подумал и плюхнулся в кресло напротив принцессы – как назло, в квартире было холодно…
– Чем обязан? – наконец заговорил Тони.
Она улыбнулась по-матерински тепло – доктор Фрейд уверился бы в своих нелепых предположениях, если бы прознал, какую реакцию может вызвать стимул «материнская улыбка».
– Сейчас не время доверять телеграфу, – сказала она вкрадчиво. – Так случилось, что англичане для проведения операции «Резон» выбрали вас.
Немецкая разведка всегда предпочитала устные сообщения и личные встречи… В особенных, разумеется, случаях.
Миссис Симпсон легонько улыбнулась. Она же американка. Что заставляет ее работать на немцев? Идейные соображения? Право, не деньги же…
– Адольф не доверяет англичанам, – задумчиво произнесла английская принцесса. – И в какой-то степени он прав: здесь многие настроены против Германии, даже на самом верху.
Она называет кайзера по имени? Ну-ну…
– Операцией «Резон» Великобритания подтвердит серьезность своих намерений, неопровержимо докажет, что рассматривает как союзников немцев, а не русских. После передачи в руки Адольфа английского супероружия никто в кабинете министров не заикнется о том, чтобы выступить в будущей войне на стороне Советской России, это будет глупо, не правда ли?
Принцесса говорила о политике с придыханием, тихим бархатным голосом, будто нашептывала слова любви.
– Мне казалось, Великобритания ведет политику умиротворения, а не ищет войны с Россией… – вставил Тони.
– Хочешь мира – готовься к войне. – Миссис Симпсон подарила Тони еще одну материнскую улыбку, и он волей-неволей подумал, что ничем не хуже Его Величества. Во всяком случае, это было бы забавно… – Разумеется, в операции «Резон» Германия заинтересована гораздо более Великобритании, а потому со стороны немцев не должно быть ни одной ошибки. Вы понимаете, какая ответственность ложится на вас? Лично на вас?
– Примерно, – кивнул Тони.
– Вы готовы взять на себя такую ответственность?
Наверное, надо было вскочить с места, вскинуть руку и заорать во все горло «Хайль!». Тони ограничился коротким мужественным кивком, присущим истинному арийцу.
– Надеюсь, вы понимаете, что передача произойдет не на широкой площади под барабанный бой, игра должна быть честно разыграна до самого конца, в противном случае Англии не избежать санкций со стороны участников Версаля. – К материнской улыбке она добавила материнский жест: если бы Тони сидел ближе, она бы ободрительно тронула его колено. – Вы сумеете? Доиграть до конца?
– «До конца» это до расстрела в Тауэре? – скептически осведомился Тони. Нет, он еще не дорос до Его Величества – по меньшей мере не достиг такого всепоглощающего чувства, чтобы с радостью пообещать этой женщине умереть за ее идейные соображения.
– Ну что вы! – Она всплеснула рукой. – Это в военное время шпионов расстреливали по решению трибунала, да еще и с поспешностью. Сейчас при отказе сотрудничать вам грозит лишь тюрьма.
Тони покивал.
– Ну да, конечно. Если казнить по решению суда невозможно, меня застрелят при попытке к бегству. Ведь англичанам совершенно не нужен прямой свидетель нарушения ими Версальских договоренностей.
– Если все пройдет гладко, – сказала принцесса тихо и доверительно, – я обещаю вам свое покровительство. А сейчас слушайте внимательно и запоминайте…
– А вы не боитесь, что у меня в квартире установлены фонографы?
– Нет, не боюсь. Вот тут, – она указала на ручку зонтика, – спрятано устройство, которое блокирует работу любого фонографа.
Сперва она говорила о том, что Тони понимал и без нее, – как МИ5 поведет его, будто бычка на веревочке, к разгадке британских военных секретов. Конечно, они не выложат немцам технологию изготовления супероружия на блюдечке, но образца будет вполне достаточно, чтобы через год-два воспроизвести технологию. Собственно, Тони должен получить образец и переправить его в рейх. Ради инструкции о переправке миссис Симпсон и явилась сюда лично.
И передавая эту инструкцию, она позволила себе еще один истинно материнский жест: поднялась с дивана и накинула Тони на плечи его собственное одеяло – к тому времени от холода у него посинели губы, о чем она не преминула ему сообщить.
Еще миссис Симпсон предупредила, что люди Уинстона будут препятствовать МИ5, несмотря на указания сверху, а потому от Тони потребуется не только ум, но и мужество, и твердость характера, однако в этих его арийских качествах она не сомневается.
– Когда образец окажется у вас в руках, вам нужно вслух упомянуть голубую ленту здесь или в любом другом помещении, где установлены фонографы МИ5. После этого вам забронируют билеты до Копенгагена на ближайший рейс «Графа Цеппелина». Два билета на имя Ричарда Баттлера, во второй класс. Вы должны выкупить оба билета, потому что во втором классе нет одноместных кают, а в первом ваше присутствие вызовет подозрения. Капитан лайнера – доверенный человек сэра Освальда, и команда на нем соответственная. Учтите, «Граф Цеппелин» вылетает из Лондона раз в неделю, по средам в восемь пополуночи, и лучше будет, если вы получите образец во вторник вечером, а не в четверг утром.
Принцесса была слишком умна, чтобы обещать Тони больше, чем покровительство… Хотя каждый ее взгляд и жест говорили об обратном, расчет шел на то, чтобы Тони питал робкие надежды, но не смел ничего потребовать, – с его стороны предполагалось смирение и обожание снизу вверх. Он, конечно, выставил против ее стратегии свою – циничного пренебрежения, но она не возымела действия, миссис Симпсон не повелась за его наживкой, и Тони в свое оправдание решил, что она холодна, как рыба, и бесчувственна, как бревно. Впрочем, он понимал, что ошибается, – чувственность нельзя сыграть, особенно вульгарную чувственность, которая способна будить в мужчинах темные и неконтролируемые страсти. И эту темную страсть Тони прочувствовал вполне… Пожалуй, через неделю-другую регулярного и тесного общения он бы ходил как бычок на веревочке не за МИ5, а за этой потасканной и немолодой особой. Радовало только то, что такого миссис Симпсон не требовалось – она наверняка посчитала, что достаточно мотивировала «настоящего арийского мальчика».
Несмотря на оптимистичные заверения директора Бейнса, полковник Рейс не мог примириться с наглым вмешательством ветеранов Адмиралтейства в дела Секьюрити Сервис. Но… и сделать он ничего не мог тоже. Оставалось только скрежетать зубами и строить нереальные планы мести людям Уинстона.
В ту ночь с квартиры Аллена беспардонно сняли наблюдение – на этот раз не ветераны, а люди из придворной дивизии. И ребенок бы догадался, что к Аллену в эту ночь пришел не Его Величество Эдуард VIII… Жест был столь вызывающим, столь вопиющим, что полковника прошиб холодный пот: куда катится монархия, если любовница короля доказывает причастность Аллена к немецкой разведке!
После этого игра показалась полковнику скучной – нет противника, нет и азарта. Закатывать мяч в пустые ворота – много ли в том интересного?
Он отдавал себе отчет, что ищет в игре подвох только ради того, чтобы вернуть себе азарт – непременную составляющую своей работы в МИ5. И легкость, с которой сложилась операция «Резон», не давала ему покоя по ночам только потому, что он не хотел покоя.
Адмиралтейство – серьезный противник для МИ5. Первому Лорду ничего не стоило подсунуть контрразведке своего человека под видом немецкого агента, в этом случае убийство Кинга выглядело логичным: сначала свести Аллена с немецким шпионом, потом шпиона убрать, чтобы не путался под ногами, – и вот МИ5 не сомневается, что имеет дело с немцем… Эта версия показалась полковнику даже более вероятной, нежели принадлежность Аллена ко Второму бюро.
Полковник принял решение поговорить с Салли Боулз вопреки указаниям Бейнса. Сначала он собирался арестовать ее и как следует напугать, но, посетив заведение, где она работала, и потолковав с ее гримершей, отказался от этого необдуманного шага. Салли Боулз оказалась тщеславной глупышкой – после знакомства с нею у полковника не повернулся бы язык назвать ее тупицей. Будучи человеком благородным, полковник испытал что-то вроде стыда, обманывая наивную и простодушную девушку, – казалось бы, нелегкая жизнь давно должна была развенчать иллюзии, превратить ее в циничную и расчетливую стерву, но… вся расчетливость Салли лежала на поверхности, а вера в лучшее била неиссякаемым ключом жизненной силы.
Полковник принес цветы в ее крохотную гримерку и назвался меценатом, жертвующим деньги на театральные постановки. О, она поверила ему безоговорочно, сразу! Маленькая, худенькая, похожая на обезьянку, она не усомнилась ни на миг, что немолодой меценат нашел ее внешние данные, голос и актерские способности достойными отдельной театральной постановки! Эта поразительная детская непосредственность, наивность, беззащитность перед обманом сразили полковника наповал… Он не смог объяснить, что его чувства к ней более напоминают отношение деда к внучке, а не мужчины к женщине.
Однако о деле он не забыл и прибегнул к новому обману: объяснил, что театральная постановка состоится только в обмен на сведения о Максе фон Хёйне и Тони Аллене, потому что информация нужна его партнеру и без нее тот не согласится выделить деньги. Салли и в это поверила безоговорочно! Надо отдать ей должное, она поколебалась. Но, со свойственной ей непосредственностью, приняла решение в пользу постановки.
– Тонкин, конечно, славный парень, но он ведь в мюзик-холл меня не пристроит, верно? – рассуждала она. – А Максу, например, это ничего не стоило еще в Германии, но он предпочел покупать мне шубы и кормить икрой… А постановка стоит сильно дороже шубы?
Полковник с улыбкой кивнул – ощущая себя подлецом. И можно было придумать себе сотню оправданий, обвинить Салли в глупости, алчности, распутстве – но почему-то оправдания меркли в свете ее искренности и отсутствия хитрости.
Бесчестный поступок был вознагражден. Знакомство Тони Аллена и Макса фон Хёйне произошло на глазах у Салли, три года назад. И, похоже, с подачи Аллена, а не Макса. Возможно, для Салли они разыграли представление, но… вовсе не обязательно. Аллен сам попросил Салли познакомить его с немцем. И не говорить ему об этой просьбе, выдать знакомство за случайность.
Да, их знакомство могло быть спектаклем. И, скорей всего, было спектаклем. Но если на минуту допустить, что это не так, – сложенная полковником (и директором Бейнсом) мозаика разваливалась, Аллен превращался в завербованного немцами осведомителя. А это совсем другая игра – неинтересная полковнику. И только одно предположение возвращало интерес к игре: неужели Аллен искал встречи с фон Хёйне, желая продавать немцам секреты Великобритании? Это было непохоже на Аллена, каким его представлял себе полковник, а в людях он разбирался. А значит… Значит, Аллен работал на Адмиралтейство. Или все-таки на Второе бюро?
И на заявление Салли о том, что в постели она с легкостью определит национальность любовника, полковник Рейс спросил:
– Как вы думаете, Аллен немец или англичанин?
– Уж не африканец точно! – расхохоталась она и рассказала о своем любовнике из Алжира.
Пришлось повторить вопрос, и трудно было сделать это снова, чтобы не показаться навязчивым.
– Тонкин точно не немец. Немцы пускают ветры, когда им заблагорассудится, а Тонкин никогда такого не делал, – заявила Салли со свойственной ей непосредственностью. – К тому же он всегда опаздывает, сорит деньгами и поздно ложится. А его куртка? Вы видели его куртку? Это же черт знает что! В Берлине его бы сочли иностранцем.
– Но согласитесь, мисс, его куртка нетипична и для англичанина… – заметил полковник.
– Ерунда. Все англичане завидуют тем, кто выглядит экстравагантно. А Тонкин – он же не просто англичанин, он из колонии. О, эти его индийские штучки! Я писала кипятком! Я так думаю, хороших любовников из Англии высылают нарочно. Или они сами бегут подальше, чтобы не спать с англичанками. – Она расхохоталась.
Вряд ли Салли хотела выгородить Аллена. Но и Аллену никто не мешал откорректировать поведение и привычки под типичного выходца из колонии. Кроме того, по данным военного министерства Аллен ни разу не опоздал на службу, во всяком случае с тех пор, как там появились фискальные машины…
«Ищу опытного работника скотного двора, обращаться в агентство по адресу: 2-а, Латчмир-роуд, Кингстон Апон Темз».
Агент Второго бюро отправил объявление в газету с наручного телеграфа, приобретенного на чужое имя, и после этого выбросил его в канализационный люк.