Тони третьи сутки ничего не ел. Не мог. Стоило глянуть на любой, самый невинный продукт питания, как дагерротипическая память подсовывала ему точнейший цветной дагерротип, на котором было запечатлено обкусанное лицо разложившегося трупа, а вдобавок почему-то слышался запах мертвечины. Ком вставал в горле, и на вопрос, хочет ли он есть, Тони мог смело ответить: нет, наоборот. Сначала было смешно и немного неловко перед самим собой – потом смеяться расхотелось.
В среду утром у него болели голова и желудок, кололо в правом боку, а кроме того, отмечалось легкое дрожание в членах, потому, когда его вызвал к себе мистер Си, Тони даже обрадовался – вдруг опять отправят домой?
– Тони, ты плохо выглядишь. Ты не болен? – по-отечески поинтересовался мистер Си.
– Нет, сэр.
– Присядь. Мне почему-то кажется, что ты сейчас упадешь.
– Нет, сэр. Я хотел сказать, не упаду.
– Все равно присядь. Мне тут удалось перехватить развернутое сообщение в адрес МИ5 из одного исследовательского центра. Его шифровали в Комнате 40, и делали это профессионалы, а не пацаны директора Бейнса.
– Я понял, сэр.
Очень интересно: Исследовательский центр посылает сообщение в Секьюрити Сервис, зачем-то его шифрует, будто нет иного способа передачи документов, кроме телеграфа, да еще и обращается при этом к услугам ребят из Комнаты 40! И сообщение совершенно случайно перехватывает мистер Си! Они сами-то поняли, чего наворотили?
– Вот, посмотри. – Мистер Си подвинул к нему несколько листов с машинописным текстом. – Сколько времени тебе нужно, чтобы это прочесть?
Тони пожал плечами:
– От двадцати минут до двух недель. Если это вообще возможно прочесть, конечно.
– Аяяяй, Тони. – Мистер Си улыбнулся. – Через полмесяца ты придешь ко мне и скажешь, что этого прочесть нельзя?
Ну, вообще-то он был недалек от истины: Тони собирался спросить ключ у Чудо-малыша и, хорошо отдохнув за две недели, принести мистеру Си расшифровку.
– Давай поступим иначе. Если тебе так нужен двухнедельный отдых, я тебе его предоставлю. Сделаешь за три дня – отдыхаешь две недели. За неделю – отдыхаешь десять дней. За две недели – не больше трех рабочих дней. Ну как?
– Я полагаю, под отдыхом вы не подразумеваете использование в октябре моего летнего отпуска?
– Конечно нет. Но, разумеется, ты должен оставаться в Лондоне и в случае проблем с аналитической машиной являться на Рита-роуд по первому зову.
– Хорошо, сэр.
– И все же меня беспокоит твой нездоровый цвет лица… Уж не отравился ли ты чем-нибудь в этом новом бразильском ресторане?
– Нет, сэр, я туда не хожу, мне это не по карману. Я обедаю в фиш-н-чипс.
Мистер Си кашлянул и покачал головой.
– Я понимаю, что ты молод и здоров, но поверь мне, старику: плохое начало ведет к плохому концу.
Предложение мистера Си было как нельзя кстати – Тони даже думал незаметно улизнуть с Рита-роуд, благо запрограммированная им фискальная машина позволяла это сделать. Кейт выписывали из госпиталя, и очень нужно было ее встретить. Не только потому, что больше некому… Накануне Кира купила все, что необходимо малышке (советы миссис О’Нейл стали для Тони откровением), включая коляску и кроватку, и вечером они отвезли подарки к Кейт на квартиру.
В такси он просмотрел Ужас-Какие-Секретные-Записи, зашифрованные Очень-Сложным-Шифром, который теоретически он должен был прочитать. Во всяком случае, на это рассчитывали и директор Бейнс, и ребята из Комнаты 40, и мистер Си. Конечно, шифр был непрост – игра в поддавки не должна быть слишком откровенна. Но знать, что текст может быть расшифрован, – уже очень много.
Тони любил математику, в самом деле любил, и имел к ней способности (собственно, и приведшие его в Лондон), но в последнее время все реже и реже «разминал мозги» – не до того было.
Его первый учитель арифметики, толстый и глупый монах из приюта, не смог отбить (в прямом смысле) эту любовь, хотя приложил к тому немало усилий. А второй была учительница, уже гораздо позже. Она не казалась молодой (пятнадцатилетнему мальчишке), сильно доброй (хотя несомненно таковою была), но Тони любил ее всей душой, не вполне эту любовь осознавая. И сначала, памятуя о приютском прошлом, он побаивался обнаружить свои способности – нет, не наказания, конечно, опасаясь, а того, что ей это не понравится, как не нравилось глупому монаху. Да и ребят немного стеснялся, не хотел вылезать вперед… Но шила в мешке не утаишь – она сама заметила, и очень быстро, как легко Тони дается математика, она занималась с ним отдельно, а когда исчерпала собственные знания, покупала ему учебники…
Тот, чей путь в дорогую школу, а потом в колледж и университет определен самим рождением, никогда не сможет в полной мере оценить право на образование, понять ощущение той неуверенности и того трепета, которые испытывает сын неграмотных родителей, переступая порог высшего учебного заведения. И как бы Тони ни прикидывался балбесом, как бы ни бравировал перед друзьями напускным равнодушием, а на своем первом экзамене перетрусил до полного ступора и, наверное, утопился бы от отчаяния, если бы его не сдал.
На листах с непрерывными машинописными строчками букв и цифр, казалось, невозможно найти закономерности, – верней, удерживать такое их множество в голове. И конечно, существовали аналитические подходы к расшифровке… И автоматон бы пригодился. А Чудо-малыш так и вовсе мог подарить готовый ключ. Но почему-то хотелось справиться самостоятельно – будто ребята из Комнаты 40 предложили ему пари.
Разумеется, за те полчаса, что парокэб тащился в Ист-Энд, Тони ничего не расшифровал, однако наметил пути дальнейшего продвижения.
Он не только не опоздал, но и прибыл раньше времени. Купил цветы на лотке у ворот госпиталя. Заметил двоих ребят из МИ5, куривших за углом родильного отделения. Решил пошутить, подошел к ним и попросил спички – ему любезно (с легкими ухмылками) протянули зажигалку. Игра с Секьюрити Сервис в одни ворота была легкой, приятной и в чем-то забавной…
Тони вызвал такси с госпитального телеграфа и успел выкурить три папиросы, прежде чем Кейт в сопровождении акушерки вышла на крыльцо корпуса – акушерка держала на руках ребенка и озиралась по сторонам, Кейт была бледна и смотрела в землю. Тони бросил окурок и поспешил им навстречу – акушерка искала, кому бы вручить младенца, наверное по привычке, ведь должны же были ее предупредить о том, что Кейт только что овдовела…
Она слабо улыбнулась, получив из рук Тони букет, покивала молча.
– Папаша, дочь-то возьмете? – недовольно проворчала акушерка.
Тони растерялся немного – не хотелось объяснять, что он не папаша вовсе, – неловко принял сверток с ребенком на руки.
– Не так, не так, папочка… – улыбнулась она и поправила левую руку Тони. – Локоток под голову, чуть повыше. Вот… Учитесь!
– Можно идти? – спросил Тони, глядя в маленькое красное личико ребенка. Просто невозможно маленькое! Как у куклы!
– Куда? Погодите, сейчас дагеррограф свой аппарат поставит как следует…
Тони оглянулся: он и не заметил, что у него за спиной устанавливают штатив дагеррографического аппарата…
– А… это всем положено – дагеры делать? – спросил он неуверенно.
– Ну, знаете, папаша, – хмыкнула акушерка, – если вы за отдельную палату заплатили, то уж дагерротип-то точно можете на память оставить. Не каждый день, небось, такое случается. Некоторые и лимузины заказывают, с ленточками, а один тут был – за авиетку заплатил, всю в цветах и надписях, круг под кровлей сделал, мол, жену с ребеночком домой везу!
– Хочешь авиетку? – спросил Тони у молчавшей Кейт.
Она вымученно улыбнулась и покачала головой. И в эту минуту за стеклянной дверью показался доктор W. в белом халате.
– Погоди-ка. – Тони подмигнул Кейт, сунул ребенка в руки акушерке и бросился к двери.
Доктор W. шел через вестибюль к лестнице скорыми шагами, но Тони его догнал.
– Доктор, погодите. Вы ведь принимали роды у миссис Кинг, не так ли?
Тот остановился и вздохнул обреченно – наверное, не хотел быть замеченным. И с еще одним тяжким вздохом произнес:
– Здравствуйте, мистер Аллен. Я лишь оказывал некоторую помощь врачу, и только.
– А теперь окажите нам честь, сдагеррографируйтесь с миссис Кинг и ее дочерью – девочке будет приятно знать, что к ее появлению на свет приложил руку столь знаменитый человек.
– Право, вы преувеличиваете мою известность… – Доктор смешался, опустил взгляд. – И заслуга моя вовсе не велика – я лишь наблюдатель, а слава по праву должна принадлежать моему гениальному другу…
– К рождению ребенка приложился не ваш друг, гениальность которого я не ставлю под сомнение. Но и ваш талант заслуживает уважения: вы, а вовсе не ваш гениальный друг, привили мне любовь к чтению, – расшаркался Тони, а доктор, смутившись еще сильней, неуверенно направился к выходу.
Они сдагеррографировались вчетвером: Тони с девочкой на руках, Кейт и доктор W. в центре. Дагер им пообещали прислать с курьером дня через три.
По дороге к воротам, где их уже ожидало такси, Кейт пробормотала:
– Боже мой, какой страшный человек… Зачем ты его позвал?
– Это доктор W. Ты его не узнала?
– Как?.. – Кейт приостановилась. – Тот самый? Автор «Записок»?
– Ну да, – усмехнулся Тони. Ему было страшно нести ребенка, он боялся сделать что-нибудь не то, оступиться или споткнуться, и как назло при этом не мог как следует смотреть под ноги…
– Кто бы мог подумать! А я-то считала его… – Кейт замолчала.
– Кем?
– Не смейся надо мной, после родов у женщин бывают странные фантазии… Я думала, что это Джон Паяльная Лампа… Будто он пришел, чтобы убить нас с Урсулой.
– Ты назвала дочь Урсулой? – Тони удивился.
– Да. – Кейт слабо улыбнулась.
– Ты знаешь, что означает это имя?
– Конечно. Медведица. Разве плохо? Мы с Эрни давно так решили. Это сильное имя.
Тони кашлянул.
– Почему ты решила, что доктор – Джон Паяльная Лампа?
– Не знаю. Я же говорю, странные послеродовые фантазии. И механистическая рука… Так и кажется, что под черной перчаткой спрятана паяльная лампа…
– Там зажигалка, всего лишь зажигалка. Под перчаткой.
– Он назвал меня телеграфисткой. И… мне кажется, он не просто так появился рядом со мной…
– Он не любит немцев, это неудивительно для ветерана. И он, конечно, не просто так появился рядом с тобой, и он, конечно, имеет отношение к произошедшему на Уайтчепел-роуд. Так что ты не сильно ошиблась, а может, и вовсе не ошиблась. Как ты себя чувствуешь, малыш?
– О, со мной все в порядке. – Кейт говорила тихо и быстро, будто старалась сообщить необходимую информацию и поскорей замолчать. – И Урсула совершенно здорова, у нее прекрасный аппетит. Мне повезло, она очень спокойная девочка.
– Я волновался.
– Все прошло хорошо. – Она снова улыбнулась. – И спасибо тебе за передачи. И за цветы…
– Не за что. Они включились в игру. В такси наверняка будет фонограф, подыграй мне.
– Да-да, конечно. Если хочешь, я сама понесу Урсулу. Я чувствую себя хорошо.
– Мне не тяжело, только страшновато как-то…
– Когда-нибудь и у тебя будут дети. – Кейт повернулась к нему и улыбнулась. – Та девочка, с которой ты приезжал, у тебя с ней серьезно?
– Нет. Это блажь. Я имею право блажить?
– Хорошая девочка, чистая. Женись на ней, жена-англичанка – хорошее прикрытие.
– Она дочь коммуниста. Жена-англичанка – хорошо, а жена-коммунистка – сомнительная связь, жирная красная галочка в моем досье и снижение уровня доступа к секретной информации. К тому же прикрытие мне уже не нужно, а в рейх я ее не повезу. А так… мало ли с кем я сплю и с кем гуляю?
– А ты не думал о чувствах девочки, когда начинал блажить? – Кейт вовсе не упрекала Тони, скорей иронизировала. – Мне показалось, она очень искренне к тебе привязана.
– Я тоже привязан к ней очень искренне… – проворчал он. – Я… ничего не могу с этим сделать. Эрни советовал с ней переспать и успокоиться.
– Знаешь, становиться негодяем не стоит даже ради самой высокой цели.
– Я подумаю над этими твоими словами.
Кэбмен терпеливо ждал, оглядывая окрестности с высоты своего сиденья и включив счетчик. У дверей Тони снова растерялся: как подняться в парокэб с ребенком на руках? Он пропустил Кейт вперед и помялся, примериваясь…
– Ох, какой же ты медведь! – улыбнулась она и протянула руки. – Давай ребенка мне, а потом садись.
На руках у матери девочка смотрелась органичней.
– Знаешь, если бы меня встречал Эрни, я бы обязательно спросила его: «Не правда ли, она красавица?» – Кейт с умилением склонилась над маленьким личиком.
– Что тебе мешает спросить об этом меня?
– Не знаю. Эрни смотрел бы на нее совсем другими глазами, не объективно, понимаешь?
– Она в самом деле красавица, – соврал Тони. – Объективно.
– Правда? – Кейт расплылась в счастливой материнской улыбке. – Я не могу судить об этом, мне она кажется самой красивой девочкой на свете. И она похожа на Эрни, ты заметил?
– Да. И на тебя тоже. На тебя даже больше.
– Его ямочка на подбородке… – выговорила Кейт и зажмурилась на секунду.
Тони поглядел наверх – вряд ли водитель со своего места расслышит их разговор…
– У тебя в квартире наверняка стоят фонографы, поэтому поговорить мы можем только здесь.
– Ja, ja, ich verstehe, Tonchen…5 – улыбнулась Кейт.
– Нет, это слишком. Мне пришлось воспользоваться запасным каналом связи. Но даже если сообщение и попало к ним в руки, мой шифр прочесть нельзя.
– А ты не переоцениваешь себя?
– Мой шифр нельзя прочесть принципиально. Возьми, отправь завтра Максу. – Тони незаметно сунул ей в руки записку. – Ответа пока не было, но я думаю, тут не о чем говорить: англичане хотят передать нам нечто важное, и отказываться от их подарка глупо. Я пока не понял, что именно они хотят нам передать, но это как-то связано с Потрошителем. Они называют его Зверенышем. Мне довелось увидеть… хм… на что он способен.
– Зачем они убили Эрни? Если теперь сами… хотят что-то передать?
– Ты слышала о битве на Кейбл-стрит? Нас здесь не очень-то любят. Не только обыватели. Ветераны предпочли объединиться с красными против наци. И похоже, Уинстон тоже считает, что союз с Советской Россией лучше союза с рейхом.
– Он так любит славян?
– Вряд ли. И коммунистов он, я думаю, не любит тоже. Но он считает нас врагами более опасными, нежели большевики.
– Что ж… Приятно слышать, – задумчиво сказала Кейт с полуулыбкой.
– Ничего приятного. Люди Уинстона могут нам сильно помешать, их цель – сорвать наши переговоры с англичанами. И это страшные люди, как ты сама заметила.
– И… что же делать?
– Просто быть осторожней.
Такси остановилось возле дома Кейт, Тони расплатился, распахнул перед ней двери парокэба и снова взял у нее ребенка – с еще бо́льшим страхом сделать что-нибудь не так.
– Я думаю, именно Звереныша они и хотят нам передать. Я вправду видел его способности – это их новое супероружие. Несовершенное пока и неуправляемое. Но вряд ли они приложат к нему технологию его создания, а технологию нам получить необходимо.
– В квартире тоже фонографы?
– Разумеется. А может, и в лифте.
Темная и душная лестничная клетка пропахла влажной сыростью подвала, и Тони снова вспомнил запах мертвечины.
– Ты плохо выглядишь, – заметила Кейт в лифте, освещенном тусклой газовой лампочкой. – Мало спишь?
– И мало ем. Ты уже думала о крестинах?
– Нет пока.
– Слушай, я не уверен… Но было бы неплохо окрестить Урсулу в Сент-Мэри-ле-Боу.
– Почему именно там?
– Мне нужна убедительная причина там побывать. Мы могли бы вместе пойти и договориться с преподобным… Обычно ведь о крестинах договариваются заранее? Или нет?
– Думаю, да. Понимаешь, я тоже ни разу не крестила дитя… А ведь еще нужны крестные. Ты и твоя подружка будете крестными?
– Меня уволь, я атеист. Кира тоже, она только в призрак коммунизма верит.
– Разве Тони Аллен не был крещен в Калькутте по англиканскому обряду? А остальное ничего не значит.
– В таком случае Кира, наверное, католичка, но я не уверен.
Пришлось съездить домой за байком; неожиданно освободившееся время было весьма кстати не только из-за Кейт – стоило похлопотать об освобождении О'Нейла. Тони еще накануне связался с некоторыми старыми знакомыми через автоматон, и теперь дома его ждали ответные телеграммы. И лишь в одной, кроме вежливого отказа, содержалась полезная информация – кембриджский однокашник сообщил, что в Лондон ненадолго приехал Мудрый Бернал, который мог бы поспособствовать освобождению докера-коммуниста, и найти его можно на Парк-лейн, где собирается клуб левой книги.
Да, Бернал мог бы помочь О'Нейлу: во-первых, он тоже считался ирландцем, во-вторых, не только сочувствовал коммунистам, но, поговаривали, состоял членом коммунистической партии Британии, а главное – не очень-то скрывал свои политические взгляды, что не мешало его блестящей научной карьере. И хотя Бернал был старше Тони лет на шесть и в бытность того студентом давно преподавал, это не помешало их довольно короткому знакомству.
Так что, связавшись с клубом и получив ответ от Бернала, Тони направился на Парк-лейн. Наверное, отсутствие тормозов (у байка) все же было полезной штукой, потому что в клуб он прибыл на четверть часа раньше назначенного времени и, чтобы не скучать, заглянул в книжную лавку (только для членов клуба и их гостей).
Директор Бейнс должен был заинтересоваться ассортиментом этой книжной лавки – здесь продавали не только левые, но и крайне левые книги. Два отдельных стеллажа занимали переводы с русского, от безобидного в принципе Толстого до буревестника революции Горького и других пролетарских писателей. Тони пробежал глазами по корешкам и с удивлением обнаружил ярлычок «Педагогика и психология» – под ярлычком на полке стояли несколько брошюр и толстенная книга Антона Макаренко «Дорога в жизнь».
Все (включая МИ5) знали, что Тони читает книги по психологии и философии, восполняя пробел в образовании. Все знали… И все-таки он оглянулся – не смотрит ли на него хозяин лавки? Нет, тот сидел за короткой стойкой с кассовым аппаратом, что-то читал, а между ним и Тони стоял стеллаж с книгами левых английских авторов. Даже если за ним следили люди Бейнса, они остались снаружи – в лавке больше никого не было. Тони протянул руку и провел пальцем по корешку, еще раз оглянулся – не смотрят ли за ним из окна? – и только потом снял книгу с полки.
В предисловии к английскому изданию упоминалось, что по-русски книга называется «Педагогическая поэма» и представляет собой беллетризированный рассказ о детской колонии, а Антон Макаренко – русский педагог, использовавший опыт положительного давления (!) коллектива на личность подростка. Особо отмечался отказ Макаренко от физических наказаний (что для английской системы школьного воспитания выглядело или нонсенсом, или революцией в педагогике).
Тони прочел по диагонали десятка три страниц и заметно вздрогнул, когда ему на плечо опустилась чья-то рука. Глупо получилось: все знали, что он читает книги по психологии и философии.
– Извини, я немного опоздал, – сказал Мудрый Бернал, заглядывая Тони через плечо.
– Ничего, я не скучал, – ответил Тони. – Здесь у вас не соскучишься…
– Хорошая книга. – Бернал кивнул на «Дорогу в жизнь». – Я прочел с интересом. Этот Макаренко переворачивает все известные системы воспитания, беспрецедентный опыт. Критикам Советской России стоило бы с ним ознакомиться.
– Я не критик Советской России. – Тони пожал плечами.
– Но, я вижу, тебя заинтересовало? – усмехнулся Мудрый.
– Я интересуюсь психологией. Но, мне кажется, это очень далеко от идей доктора Фрейда.
– Зато работает, в отличие от психоанализа. Однако главное, я думаю, в идеологической составляющей – люди очень мало знают о коллективизме и толкуют его как подавление личности и личной свободы. А Макаренко доказывает, что коллектив, напротив, раскрывает личность, а не принижает. Прочти, мне интересно твое мнение. Здесь необязательно покупать книгу, можно взять ее под залог…
– Это чтобы я непременно приехал сюда снова и взял почитать что-нибудь еще? Неплохой агитационный ход, – кивнул Тони. – Нет уж, я достаточно зарабатываю, чтобы не бояться пролить на книгу кофе…
– Насколько я понял, ты хотел поговорить об освобождении какого-то ирландского коммуниста? – Бернал многозначительно поднял бровь. – Тебе ли бояться левой агитации?
– Это отец моей подружки, докер. Его арестовали как одного из организаторов антифашистского выступления на Кейбл-стрит. Я хотел заплатить залог, но под залог его не выпустили.
– Я займусь его делом. Думаю, нам удастся добиться его освобождения, если это единственное обвинение. Ты не торопишься? Мы могли бы составить партию в бридж, как в старые добрые времена. Я тут один против двух итонцев, Блэра и Смита.
Итонец Блэр? К хорошему охотнику зверь бежит по своей воле? Глупо было бы отказаться.
Тони захлопнул книгу и с секунду раздумывал, не поставить ли ее обратно на полку, но решил, что это невежливо по отношению к Мудрому, и расплатился.
Знакомство с разнорабочим «Анимал Фарм» не обошлось без сюрпризов. Его товарищ, Артур Смит, производил впечатление человека легкомысленного и ничем не выдающегося, сам же Эрик Блэр, напротив, был мрачен, горяч (если не сказать – раздражителен) и почему-то Тони сразу не понравился. Их обоих Бернал представил как молодых талантливых авторов. Разумеется, левых.
– А это Тони Аллен, феноменальный кодер и криптоаналитик. Кстати, Блэр, Аллен тоже родился в Бенгалии.
Этого только не хватало! Конечно, после проверок в МИ5 глупо было опасаться «знакомых» из Калькутты, но всегда оставалась вероятность встречи с человеком из соседнего квартала…
– Я уехал из Бенгалии трехлетним ребенком, – почему-то недовольно ответил Блэр.
Тони вздохнул с облегчением.
– Разве ты не служил в колониальной полиции? – удивился Смит.
– В Бирме! В Бирме, а не в Бенгалии! – с еще большим раздражением сказал Блэр.
Тони не любил полицейских, даже бывших. Интересно, он стучит за деньги или по идейным соображениям?
– По мне, нет никакой разницы: что Бирма, что Бенгалия, – нисколько не смутившись, хмыкнул Смит.
– А между тем разница есть, и она существенна, – проворчал Блэр и, видимо решив быть вежливым, спросил: – Вы, Аллен, я думаю, тоже учились в Англии?
– Нет, я закончил колледж Дэвтона в Калькутте. Моей матери было не под силу оплачивать мое обучение, я получал стипендию.
– Кстати, у Блэра недавно вышел новый роман, что-то о комнатных растениях. Он продается в нашей книжной лавке, – сказал Бернал, но и это Блэра не умиротворило.
– Только не надо его покупать. Я бы ни за что его не опубликовал, если бы мне не нужны были деньги. Это вас, физиков и математиков, ласкает правительство и прощает вам левизну.
– На паровых котлах с термоядерным синтезом не ставят отметок о левизне их создателей, – немного свысока улыбнулся Мудрый.
Бридж закончился позорным и безоговорочным поражением итонцев, и без того нуждавшихся в деньгах. Несправедливо сравнивать школу и университет, но журналистам лучше не садиться играть против физика и математика. Молодые талантливые авторы с многозначительным видом делали глупейшие ходы, с трудом просчитывали расклад и наверняка думали, что Тони и Бернал фокусники (джентльмен не может обвинить в шулерстве другого джентльмена, даже если в глубине души очень этого хочет).
Левизна их тоже вызывала вопросы. Смит вообще не имел убеждений и исходил из глупого девчоночьего желания «чтобы всем было хорошо», а Блэр ненавидел Советскую Россию не меньше рейха – он вообще был склонен ненавидеть – и собирался бороться и с коммунизмом, и с фашизмом. Говорить о Ферме в первый день знакомства Тони не стал – это было бы слишком откровенно и навязчиво, а сам Блэр, похоже, скрывал от товарищей место своей работы. Наивные итонцы надеялись отыграться: договорились о встрече через три дня, в другом клубе – где подают не только книги и идеи, но и виски.
Сбоку лицо отставного лейтенанта было обыкновенным английским лицом: маленький выпуклый лоб под уходящим вверх черепом, английский бесформенный нос сливой, редкие жесткие черные волосы в усах и на бороденке, голова коротко остриженная, с сильной проседью, тон лица темно-желтый от загара… Но спереди что-то чрезвычайно знакомое чувствовалось в узеньких, зорких, ярко-кофейных глазках с разрезом наискось, в тревожном изгибе черных бровей, идущих от переносья кверху, в энергичной сухости кожи, крепко обтягивавшей мощные скулы, а главное, в общем выражении этого лица – злобного, насмешливого, умного, пожалуй даже высокомерного, но не человеческого, а скорее звериного, а еще вернее – лица, принадлежащего существу с другой планеты.