Они не прошли. Часа три или больше продолжалась катавасия на Кейбл-стрит, в результате полиция сдалась и окольными путями препроводила чернорубашечников (тех, что не разбежались от страха или от скуки) в направлении Гайд-парка, где они могли сколько угодно произносить пылкие речи для самих себя и старушек, обычно кормивших там голубей.
Даже самые консервативные вечерние газеты говорили, что на Кейбл-стрит собралось не менее ста тысяч человек (и это против четырех тысяч чернорубашечников и десяти тысяч приставленных к ним полицейских!), а газеты полиберальней называли цифру в полмиллиона! Однако и ста тысяч было вполне достаточно, чтобы правительство оценило отношение лондонцев к идеям сэра Освальда: если кто-то и сочувствовал Британскому союзу фашистов, то не до такой степени, чтобы в воскресенье встать с утра пораньше и отправиться в Ист-Энд изъявлять свою волю. Разреши правительство марш коммунистов по Пикадилли, они бы тоже не собрали много сторонников, но вряд ли сто тысяч лондонцев вышли бы на улицы, чтобы этот марш остановить.
На месте власть имущих Тони бы всерьез задумался об этом соотношении сил, но ему почему-то казалось, что переговоры с кайзером оно не остановит: правительство Британии не прислушивается к своему народу, когда мнение оного расходится с точкой зрения кабинета министров.
Может быть, и правильно: откуда бы народу знать, что для него лучше? Политика умиротворения рассчитана на то, чтобы англичанам не пришлось воевать с рейхом. Это ли для них не благо? Пусть кайзер воюет с Советской Россией – как лев с крокодилом, – а барон Мюнхгаузен постоит за Ла-Маншем и понаблюдает, как они жрут друг друга. И конечно, Великобритания выступит союзником рейха – будет продавать ему оружие (сказочно на этом богатея) и даже для вида выделит некоторое количество воинских подразделений, которые будут сражаться не за немцев, впрочем, а за британские колонии, где не любят немцев и сочувствуют коммунистам. Опять же, Россия дальше от Англии, нежели Германия, а потому ее иметь врагом безопасней. Вот только что при этом будет с несчастной Францией? А также с Польшей, Венгрией, Чехословакией и другими европейскими странами, лежащими между молотом и наковальней? То есть, конечно, между дьяволом и бездной…
Тони затушил сигарету и оторвался от вечерних газет, которые просматривал, сидя в углу паба на Белл-лейн. Докеры вовсю праздновали победу и громко хвастались своими подвигами; музыкальный автомат, пыхтя, в пятый раз играл Марсельезу (Интернационала в репертуаре не было).
О’Нейла арестовали – обвиняли в подстрекательстве к беспорядкам, – а потому за Кирой приглядывали только братья, и она, видимо, решила этим воспользоваться. Щеки у нее раскраснелись, а в глазах бегали веселые чертики.
– Хошь джину? – загадочно спросила она и осторожно показала под столом початую бутылку.
– Не пей его больше, крысенок… – посоветовал Тони.
– Почему это? Я чё, хужей всех, что ли?
– Хуже, а не хужей.
– Почему это я хуже, а не хужей?
– Ты не хуже. Ты лучше. А юным леди не к лицу сосать джин, как мусорщикам. Леди должна пить шампанское.
Об этом Тони почему-то сразу не подумал, а теперь, после джина, шампанское могло только повредить.
– Тут нету шанпанского… – проворчала она.
– Тогда газировку. И шоколад. Я тебе фокус с шоколадом покажу, хочешь?
– А леди разве пьют газировку? – Веселые чертики в ее глазах облизнулись: может, предложение не очень соответствовало новой ее партийной кличке, но выглядело соблазнительней, чем джин.
– Конечно. И шоколад едят тоже.
– Вот я б ни за что б не согласилась, если б ты сёдня два раза́ меня не спас. Эх, жаль, папане не рассказать! Как думаешь, его из тюряги отпустят?
– Не знаю. Бутылку оставь и пошли за газировкой.
– И шиколадом?
– Ну да, и за шоколадом.
Пожилой бармен широко улыбнулся, получив необычный заказ (себе Тони взял еще пива и соленых орешков), а сперва смотрел на Киру неодобрительно.
– Для мисс О’Нейл могу еще приготовить крем-коктейль и орешки в сахаре, – намекнул он и подмигнул Тони.
– О! Коктель! – Кира посмотрела умоляюще.
– Давайте и то, и другое. Пусть ребенок забавляется, а не ноет…
– А вообще, не дело это для мисс – по пабам шататься. Отец небось не пустил бы.
– Сёдня ба пустил, – с вызовом ответила Кира и проворчала в сторону: – А я гварила, пошлите на Брик-лан, а вы: далеко, далеко…
Конечно, на Брик-лейн бармен не знал докеров в лицо и не стал бы цепляться к Кире. Поразительно, но рядом с ней Тони терял всякое желание напиваться и дурить и вообще превращался в тошнотворно правильного зануду. И вовсе не потому, что уважал мнение О’Нейла, и тем более не потому, что надеялся ему понравиться. Наверное, это было что-то сродни ответственности… До четырнадцати лет Тони отвечал лишь за самого себя, и только потом понял, как это важно, как это поднимает его над самим собой, толкает вперед – ответственность перед теми (и за тех), кто рядом.
– На Брик-лейн все бы перепились и передрались. И Марсельезу там не включают.
– Зато Брик-лан в Спиталфилдсе, там до полдвенадцатого открыто… Ладно, давай тада фокус-покус.
Вернувшись к столу, Тони все-таки хлебнул немного джина – для повышения тонуса, – и собирался показать Кире «фокус» с кусочком шоколада в газировке, но не успел. Музыкальный автомат выключили, и тот обиженно чихнул на полуслове; Боб Кеннеди, вскочив на стол, призвал присутствующих к тишине, – оказывается, Гарри-Харлей собирался спеть новую песню. Вставать на стол Гарри не стал, скромно сел на краешек с гармоникой в руках. Он неплохо пел и играл, а Боб Кеннеди пополнял его репертуар революционными песнями. Переводы были, как правило, скверными, а мелодии перевирались, но это никого не смущало. Тони, конечно, предпочел бы исполнение Поля Робсона, но зато Гарри очень старался.
Верхом мы скакали быстрей, чем стрела,
И песня про яблоко в бой нас вела…
Выговор кокни скрыть было трудновато, но, пожалуй, в этом и таилась особенная прелесть исполнения Гарри – для этой песни. И понятно, почему именно сейчас кто-то ее перевел и передал Бобу Кеннеди: трое из присутствовавших в пабе докеров со дня на день намеревались покинуть дом, чтобы отдать землю крестьянам в далекой Гренаде.
Пойми нас, Манчестер, и Дартмут, поверь:
Не зря на испанском поем мы теперь…
Ребята слушали Гарри затаив дыхание, и по пабу будто пронесся отзвук сегодняшнего «¡No pasarán!». Трудно сказать, понимали ли они, насколько игрушечной была «битва» на Кейбл-стрит по сравнению с войной, которую вела Республиканская армия.
Кира едва не расплакалась – жалела, что не едет в Испанию, – и Тони поспешил обнять ее за плечо. Разумеется, ни в какую Испанию она бы все равно не поехала, но он ценил ее жертву.
– Эту песню сочинил Микаэл Светлофф – пароход и человек, – подвел итог исполнению Боб Кеннеди.
Однако его поправил всезнающий Студент:
– Боб, пароход и человек – это товарищ Нетте, русский дипломат.
– Да?.. – Боб задумался. – Етить-колотить, я, наверно, чё-то попутал… Ну ничё, за такую песнягу можно и товарища Микаэла сделать пароходом.
– Ты сам-то понял, что сказал? – прыснул Тони.
– Ну хорошо, хорошо, не пароходом… – проворчал Боб. – Круизным лайнером, вроде «Графа Цеппелина».
Нет, ничего Боб не понял, и Тони не стал больше смеяться.
В половине десятого их выставили из паба по причине его закрытия, но, возбужденные пением революционных песен под гармонику, молодые коммунисты все же решили продолжить вечер в баре на Брик-лейн. И в другой раз Тони нашел бы это решение интересным, но выбитый кулак и присутствие Киры сводили на нет все достоинства похода в Спиталфилдс.
Вечер выдался холодным, половина редких фонарей на Белл-лейн не горела, а светившиеся так закоптили плафоны, будто не газовыми фонарями были, а сальными свечками. Сырой серо-желтый туман тянулся вдоль улицы саваном призрака, свет ночного Лондона тонул в его клубах и не достигал кровли, потому было темней обычного – грех не вспомнить о Джеке-потрошителе, нескольких жертв которого обнаружили в двух шагах от этих мест. И подкованный в истории Студент, конечно, о нем вспомнил, скрасив дорогу экскурсией по приснопамятным местам. Убийство Мэри Келли он осветил наиболее подробно, во всем его кровавом безобразии, и предлагал на Коммершиал-роуд выйти по Дорсет-стрит, но Боб сказал, что третьего дня там начали ремонт какой-то подземной трубы, а потому поперек улицы прорыли канаву. Провалиться в нее в темноте ничего не стоит, и лучше не рисковать.
Впереди показались задворки Спиталфилдского рынка: приземистые тени складских зданий, полосатый шлагбаум на въезде, а рядом – тусклый, безрадостный огонек в окне деревянной будки сторожа. На перекрестке туман клубился веселее, и в его глубине мерещились тени местных убийц с ножами, молотками и паяльными лампами. Даже Боб хлебнул джина прямо из бутылки, а Кира прижалась к Тони еще тесней – то ли от холода, то ли от страха ей передернуло плечи. Почему-то захотелось замедлить шаг, а лучше всего остановиться или повернуть назад.
И в эту секунду впереди раздался душераздирающий крик – не громкий вовсе, приглушенный, будто придушенный, но от этого еще более жуткий. Признаться, у Тони по спине пробежали мурашки, и не он один приостановился, прислушиваясь и всматриваясь в темноту.
– Ну чё встали? – Шедший впереди Боб быстро оглянулся. – Бегом! Там же стряслось чё-то!
Крик доносился с территории рынка, и, конечно, шлагбаум не стал препятствием для десятка подогретых джином докеров. Но пока они бежали по проезду вдоль складов, крик сменился захлебывавшейся трелью свистка – только вряд ли его могли услышать бобби с Коммершиал-роуд (а может, их там и не было вовсе, после такого тяжелого для полиции дня).
Не сразу стало понятно, что отчаянный свист идет откуда-то снизу, будто из-под земли, и тот, кто дует в свисток, слишком старается, отчего вместо громкой трели наружу чаще рвется тонюсенький сип.
– Эт из подвала! – крикнул Боб, ближе всех подобравшийся к зданию рынка. – Тута, в окошке, а спуск тама!
Тони, пожалуй, догадался, что произошло. И не очень хотел, чтобы Кира спускалась в подвал вместе со всеми, – однако оставить ее одну, разумеется, не мог. Потому что Потрошитель (Звереныш!) не трогает взрослых мужчин, но нападает на женщин. И ему самому непременно надо было спуститься. Непременно. А потому он дернул Киру за руку: они успели подбежать к узкой лесенке сразу за Бобом – не пришлось толкаться с остальными в узком проходе.
Темнотища внизу была кромешная – не видно и вытянутой руки, – но, пожалуй, не тьма остановила у двери всех троих, а невыносимый запах гниющей плоти, от которого едва не слезились глаза. В подвале было тепло и сыро, как в турецкой бане, и вонь только подтверждала догадку Тони.
Спичка, зажженная Бобом, осветила анфиладу пустых помещений с побитыми временем кирпичными стенами – и быстро погасла. Тони щелкнул зажигалкой – с нею и двинулись вперед.
Свистевший обнаружился в третьем или четвертом помещении от входа: он стоял, всем телом прижавшись к стене, запрокинув голову и зажмурив глаза, а на полу валялся керосиновый фонарь с разбитой стеклянной колбой. Увидев людей, человек наконец-то выронил свисток изо рта, закрыл лицо руками и начал медленно сползать по стене на пол. От невыносимого запаха трудно было дышать…
– Ну ты, дядя, ты чё? – спросил Боб.
– Я видал его… – прошептал «дядя». – Я его видал…
– Етить-колотить, кого ты видал?
– Я его видал… – попугаем повторил несчастный.
Тони поднял зажигалку повыше и разглядел у противоположной стены источник запаха.
– Стой тут, – велел он Кире. – Не двигайся с места, поняла?
Она не догадалась, что в темноте ее кивка никто не заметит.
Он подошел ближе и склонился над сгнившим телом, посветив себе зажигалкой, – и надо было это увидеть, и надо было это запомнить, пользуясь натренированной дагерротипической памятью, но вообще-то Тони проклял и дагерротипическую память, и эту чертову надобность… Если бы не выпитый под пиво джин (а также если бы не запах, не вид тела, не тепло и влажность подвала), его бы, может, и не вырвало. Так вот сразу.
Среди докеров нашелся только один слишком любопытный – Студент, разумеется. Он чиркнул спичкой и с секунду смотрел себе под ноги, а потом тоже отвернулся, нагнувшись, – с определенной целью и характерными для такого случая звуками.
– Мэри Келли выглядела хуже, – пробормотал Тони, утирая выступившие слезы.
Он думал, что Студент его не услышит, но тот, проблевавшись, ответил (слабым, впрочем, голосом и стуча зубами):
– Мэри Келли была свежей…
Это было тело мальчика лет восьми или десяти. Судя по росту – потому что плоть на лице расползлась, местами обнажив кости. И не только, похоже, расползлась… Причина смерти не вызывала сомнений даже при беглом взгляде: ребенку порвали глотку, именно порвали, с нечеловеческой силой выхватили несколько кусков мяса вместе с кадыком, трахеей и сонной артерией. Проклятая дагерротипическая память! – в черном провале рта с обглоданными губами были видны огрызки языка, следы двух маленьких передних резцов остались на щеках и подбородке. Кролик? Крыса? Тони не очень хорошо разбирался в грызунах и не умел по следам укусов определить, кто мог их нанести. В любом случае, Зверенышем его назвали недаром.
Не бывает таких случайностей – чтобы вдруг по дороге в бар взять и наткнуться на то, что так необходимо знать.
Докеры молчали и, видимо, чувствовали себя неуютно, только обнаруживший тело человек все так же бормотал себе под нос одно и то же.
Тони прошел в его сторону и присел перед ним на корточки.
– Так, дядя… Прекращай выть. Быстренько скажи мне, чего ради тебя сюда понесло.
– Я его видал, – тоненько пропел «дядя» с плаксивым выражением лица.
Пришлось хлопнуть его по щеке, легонько, чтобы привести в себя, – помогло.
– Так какого черта ты сюда спустился?
Сбивчиво и косноязычно тот объяснил, что служит тут ночным сторожем. И ни за что не полез бы под землю, если бы не двое проверяющих, унюхавших запах тухлятины, что шел из дверей подвала. Пришлось открыть замок и пойти посмотреть. В подвале жарко и сыро всегда, стоят котлы и проходят трубы парового отопления, которые, сколько их ни замазывают и ни закручивают, все равно на стыках парят. Оттого крысы, блохи, тараканы и комарье, как на болоте, круглый год. Ну а если псина забралась туда погреться и издохла – так еще и мухи полетят. Что проверяющие делали на складе среди ночи, сторож не задумался, и куда вдруг подевались, тоже не знал.
– И кого же ты видал? – с опаской, что бедняга снова впадет в истерическое состояние, спросил Тони.
– Потрошителя… – выговорил тот шепотом.
Никто не удивился, только Боб еле слышно охнул.
– И как он выглядел?
– Ну… белый. Безухий. А мож, прижал он ухи… Башка огромадная. Если б не башка, на собаку был ба похож. И бегает быстро так. Как таракан… Или как крыса. Мелкими такими шажками.
На лестнице послышались шумные шаги, в череде дверных проемов мелькнул луч света. Полиция?
– А размера-то какого? – продолжал Тони.
– Ну… фута полтора в длину. И в высоту не больше фута.
Двое бежали в их сторону на свет зажигалки, голоса и запах, и через несколько секунд в лицо уперся луч фонарика с мощной газовой лампочкой перед отражателем. Свет резанул по глазам, Тони прикрылся от него рукой, но все равно ничего не увидел.
– Что вы здесь делаете, Аллен? – неожиданно раздался от двери голос агента Маклина.
– А вы, агент? – усмехнулся Тони.
– Всем. Немедленно. Покинуть это место, – отчеканил Маклин.
– А что это вы раскомандовались? – Тони поднялся.
– Я сказал: немедленно.
– В самом деле, джентльмены, вам лучше отсюда уйти, – послышался голос доктора W. – Это место преступления, здесь ничего нельзя трогать, сейчас сюда прибудет полиция и…
– А полиция не хочет никого допросить по делу об этом преступлении? – поинтересовался Тони.
– Аллен, прекратите пререкаться, – снова включился Маклин. – И подумайте немного: кому-нибудь есть дело до вашей пьяной компании? Никому и никакого. А лично вас даже искать никто не будет. Убирайтесь поскорее и прихватите этого свидетеля – полиция его допросит, но без вашего участия.
– У вас такие широкие полномочия? – не удержался Тони, хотя понимал, что следует помолчать.
Маклин не удостоил его ответом, доктор же тем временем уже разглядывал останки ребенка, направив на него налобный фонарик. Вскрикнула Кира, закашлялся Боб, а Студент рыгнул и зажал рот руками – фонарик светил ярче, чем огонек зажигалки, и кое-что разглядеть можно было и из другого угла небольшого, в общем-то, помещения.
– О, простите, мисс О’Нейл! – смущенно воскликнул доктор, переведя луч фонарика на пол. – Я не предполагал встретиться здесь с юной леди!
Тони нащупал ее руку и обхватил за плечи – похоже, Кира собиралась заплакать, судя по тому, как они вздрагивали.
– Пойдем. – Он подтолкнул ее к выходу.
– Соленый арахис… – между тем пробормотал доктор W. – Как врач я бы рекомендовал тщательней пережевывать пищу, это способствует лучшей ее усвояемости…
Стало светло сразу и пришлось быстро. Сначала где тепло и не видно. Потом где холодно и не видно и где маленькие теплые нелю́ди. Нелюди тоже красная хорошая еда, только маленькая. Был злой мужчина и был еще один не очень злой. Не очень злой не хотел маленькую красную еду и ушел. Злой просто ушел, потому что было не видно.
Надо спать где тепло и иногда может стать светло сразу. Если спать внимательно, то сначала громко, а потом светло сразу, и можно быстро. За красной едой надо где холодно и маленькие теплые нелюди.
Добрых нет никого.
Полковник Рейс в который раз вышел из себя: что себе позволяют люди из Адмиралтейства? Он хотел поговорить с директором Бейнсом еще после инцидента с кухаркой Лейберов, которая искусно прикинулась дурой и ничего кроме «Я не знаю, сэр» выговорить не могла. При этом краснела, бледнела, кусала губы и под конец расплакалась – у полковника не было сомнений, что она сильно напугана.
Потом двое из Адмиралтейства сунулись в великолепно спланированную операцию с демонстрацией способностей Звереныша (хорошо, что немного опоздали). А теперь Адмиралтейство позволило себе не ответить на запрос полковника о поимке монстра.
Рейс вывалил все это директору Бейнсу с порога. Бейнс, как всегда, только посмеялся.
– Полковник, на запрос о Звереныше они не ответили лишь потому, что его не поймали. Вот и конфузятся. А все остальное… – Бейнс вздохнул. – С остальным дела обстоят серьезней. Поперек дороги у нас стоит не совсем Адмиралтейство, а одно его немногочисленное подразделение. И дело даже не в уровне секретности этого подразделения, а в его… кхм… автономии… Формально оно подчинено Первому Лорду Адмиралтейства, но фактически… Как бы вам сказать… Люди, из которого это подразделение состоит… они могут себе позволить плюнуть на лысину Первого Лорда, не говоря о моей лысине. И если еще год назад Его Величество мог служить для них символом государственности, то, простите, король Эдуард не вызывает в их сердцах должного трепета.
– Я не понимаю, сэр, о каких людях вы говорите. Кроме присяги, существует немало способов поддержания дисциплины в рядах Британских вооруженных сил.
– Полковник, вы-то не прикидывайтесь дурачком, вы же знаете, что люди из подразделения… кхм… того самого подразделения не были уничтожены.
Рейс несколько секунд обдумывал услышанное, а потом медленно опустился на стул.
– Этого не может быть… – выговорил он еле слышно.
– Отчего же? – широко улыбнулся Бейнс, довольный, очевидно, произведенным эффектом. – Было бы глупо не использовать таких людей на службе отечеству. Замечу, в это подразделение входят только истинные патриоты Британии.
– Но… ведь правительство не может позволить им диктовать условия кабинету министров…
– Разумеется. Но в нашем случае коса нашла на камень: они не принимают политики умиротворения и не могут согласиться на союз с нацистами. И… поймите, полковник, они плохо представляют себе операцию «Резон» и воображают, видимо, что Британия в самом деле хочет поделиться с наци своими секретными технологиями. Думаю, их это пугает больше, чем нас с вами. По понятной причине.
– Скажите, сэр, а вы не допускаете, что Аллен захочет получить эту секретную технологию, когда узнает о ее существовании?
– Не сомневаюсь, что захочет. Только никто ему технологию не отдаст. – Бейнс захихикал, потер руки и подмигнул Рейсу. – Меня беспокоит другое. Эти люди… условно в Адмиралтействе это подразделение называется «Ветераны»… Так вот, Ветераны ищут Звереныша вовсе не для того, чтобы посадить его в клетку, они хотят его уничтожить. Такого мы допустить никак не можем. Все остальное – пожалуйста, пусть делают что хотят: пугают кухарок, не отвечают на запросы… Даже если убьют Аллена – найдем другого. А вот Звереныша не заменит никто. И я намерен работать именно в этом направлении, полковник. Бог с ней, с кухаркой. Поищите другие способы передачи информации. Пусть, в конце концов, найдет что-нибудь в нашей аналитической машине.
– Может быть, пропустим информацию через Комнату 40?
– Нет. – Бейнс покачал головой. – В Комнате 40 сидит крот, завербованный русскими, а русским о наших играх знать не следует. Думаю, они давно прослышали о переговорах с кайзером и теперь вынюхивают подробности. Вам следует об этом знать, Рейс: рыбопромысловая плавучая база русских за последнюю неделю трижды появлялась в нейтральных водах Северного моря неподалеку от наших территориальных вод – и оба раза мы фиксировали сообщения через шлемофоны Барченко. Понятно, что русские используют свои шлемофоны вместо радиотелеграфа, а потому предъявить Москве претензий мы не можем. Но у меня есть основания полагать, что появление русской базы напрямую связано с переговорами между нами и Берлином.
Полковнику доводилось видеть рогатые шлемофоны Барченко, напоминавшие шлемы тевтонских рыцарей. Немалое количество образцов шлемофона, добытых у русских, пока не прояснило главного: как работает русская информационная сеть. Говорят, в России обращаться со шлемофоном умеет каждый школьник, каждый школьник может пополнить информацию в сети – и это не вносит в нее неразберихи и не вызывает сбоев в работе. Шлемофоны работали только в пределах русских границ и, вывезенные в Европу, становились мертвыми бесполезными игрушками. Лишь иногда, как в случае с появлением русской рыбопромысловой базы у английских берегов, образцы разом оживали на несколько минут, чтобы потом снова замереть на неопределенный срок.
– Хочу обратить ваше внимание, Рейс: способ передачи информации, используемый русскими, весьма недешев и рискован, посланные сообщения закрыты индивидуальным шифром со статистически надежным ключом, прочесть их принципиально невозможно. Разработка таких шифров и сам процесс шифровки недешевы так же. Мы не без оснований предполагаем, что русские шпионы как раз заняты сбором информации о наших переговорах с рейхом. Потому будьте осторожны – в Москве спят и видят срыв переговоров. Если им станут известны подробности операции «Резон», у нас будут большие неприятности.
– Но мы не можем полностью отказаться от работы Комнаты 40… – заметил полковник.
– Никто не говорит о ее закрытии. Мы попросим их составить Очень-сложный-шифр, который сможет прочесть Аллен. А информацию вы зашифруете сами.
– Может, все-таки поручить составление шифра кому-нибудь другому? В Оксфордской лаборатории криптоанализа тоже есть неплохие специалисты…
– Во-первых, в Оксфорде не знают Аллена и его способностей, а для ребят из Комнаты 40 он однокашник по Кембриджу и в некотором роде соперник, они обрадуются этой игре. Но главное, поменять Комнату 40 на оксфордских криптоаналитиков – это менять плохое на худшее. Неприятно вам признаваться, но в Оксфорде, по всей видимости, работает человек из Второго бюро. Нам даже известен его оперативный псевдоним – Урсус. Вычислить его – дело времени, но пока этого не произошло, лучше не рисковать. При этом в Комнате 40 сидят завербованные агенты, получающие конкретные задания от резидента, они запросто пропустят информацию об Аллене мимо ушей. А в Оксфорде работает профессионал, и он мимо ушей такого подарка от нас не пропустит.
«Тригон, Тригон. Тригон, Тригон. Тригон, Тригон. 87745 346921 47233 55441 61412…»
Мужские созвучия в американских цифрах складывались в таблицы, накапливая статистику для криптоаналитиков Комнаты 40…