С точки зрения диалектики и диалектического материализма задача состоит в том, чтобы от авторитарно непроницаемых перегородок, по-прежнему разделяющих мир внешний и внутренний, осталось лишь невразумительное, почти стёршееся воспоминание.

Хотя бы в целях определения, объективации объекта, важно понять, как, с какими привходящими искажениями его отблески ведут нас к субъекту, к субъективному. С другой стороны, изучая человеческие чувства, необходимо помнить, что в тени покорно блеющих общих мест за сентиментальной утопией гуманизма кроется индивидуализм, чьи коварные аппетиты определяют риторские уловки всего этого маскарада.

Закон всеобщей связи, диктующий взаимоотношения в мире вещей и в кругу людей, а внутри каждого из нас – между разрозненными образами, а также нашими идеями, – ладит, словно вечный метроном, и связи людей с вещами, предметов с людьми, самых постыло банальных явлений с бесплотными образами и идеями (чьи несуразные, сбивающие с толку причуды поначалу не позволяли разглядеть их истинное место, откуда они своим сиянием озаряют весь улей ассоциаций).

Наука рождается из метода. Но в свете научных открытий должен адаптироваться, реформироваться и метод.

Так, впечатляющим прогрессом естественных наук в последние столетия мы обязаны аналитическому методу. Однако перенесённые в плоскости философии, его рабочие принципы породили специфическую ограниченность нашего времени: метафизический способ мышления, на огрехи которого указывали Маркс, Энгельс, Ленин.

Нищета философии – это нищета общего порядка, грозящая быстро дискредитировать, загрязнить, выхолостить любое поле частных изысканий. Диалектика же позволяет материалистам вернуться к непосредственному контакту с жизнью, изучать её во всех разноречащих проявлениях.

От абстрактного мы возвращаемся к конкретному. Разъятые, ороговелые, парализованные суставы снова приходят в движение. Человек опять волен переустраивать свой мир. Всё оживает. Какой рывок вперёд! Настоящая революция. Если раньше на шестой части земного шара беспощаднее и губительнее, чем где-либо ещё, свирепствовали институции рушащегося и загнивающего мира (и эти институты содействовали дальнейшему разрушению, гниению того общества, чей изначальный распад и разложение их породили), сейчас там строится социализм.

О значительном отставании психологических наук от естественных.

Методичный анализ лишь совсем недавно сумел наконец пролить хоть какой-то свет на непроглядный мрак табу. Но хотя Фрейд и расквитался с человеком нормальным, этой креатурой, дорогой нашим классикам-мракобесам, психоанализ – именно по вине невосприимчивости едва ли не всех аналитиков к диалектике (они не сумели перейти от частного к общему и от общего к частному, не разглядели частностей в общем и общего характера частностей) – так вот, психоанализ, кажется, готов из самого сложного комплекса кроить мундир для абстрактного манекена.

В итоге, при нынешнем положении вещей все эти дамы-господа от психиатро-психо-философии кичатся тем, что рассматривают феномены, изучение которых стало для них специальностью, безо всякой ноуменальной задней мысли.

И вместе с тем, феноменология – вопреки заложенному в её названии обещанию – попадает прямиком в метафизический тупик.

Г-н Хайдеггер сулит нам целую феноменологию ужаса, но вместо изучения его «как», довольствуется констатацией, повторением его «почему», которое возникает из «теснящей нас отчуждающей странности сущего»¹.

Это, конечно, многое объясняет.

Давайте-ка встряхнём как следует pourquoi[26] — точно сливовое дерево. На землю упадёт «о», самый сливоподобный гласный: стало быть, остаётся pour qui[27]. Тот, кто вопрошает «для кого?» – в ужасе, ведь он не может, не осмеливается признаться: «для меня».

Да и сумей он, осмелься, такое признание было бы испорчено смутным предчувствием, что оно лишь подстегнёт, упрочит его неуверенность.

Так, в дорогой ему среде мелкий эгоцентрик находит миндаль о двух косточках – одна из мёда, а вторая из горечи.

Амбивалентность.

Блейлер² описал сосуществование в одном субъекте противоположных, противоречивых чувств по отношению к тому же объекту: объекту единовременно любви и ненависти. Буйство чувств – это ярость перехода от одного полюса к другому.

Мостик отражений, перекинутый – или, точнее, снующий челноком – между субъектом и объектом, позволяет первому изменить второй, чтобы затем самому преобразиться в запущенной им метаморфозе. Хорошо известный, элементарный феномен симпатии. Но дальше всё становится сложнее. Передача противоречивых или хотя бы сложных чувств от одного индивида к другому редко когда проходит гладко.

Индивид-нарцисс, застрявший на оральной стадии, поглотил вселенную и, проглотив, изничтожив объекты, остался единственным объектом для самого себя, но такая подмена для него не только недостаточна, но и разрушительна. На острове, очертания которого совпадают с границами его жалкой личности, этот одиночка сгинет в зеркале самых посредственных, тщеславных, поверхностных луж – зеркале, из допрашиваемого становящегося допросчиком.

Нарциссизм Хайдеггера – на вопрос «Что такое метафизика?» он отвечает в первой лекции: «Всякий метафизический вопрос может быть задан только так, что спрашивающий – в качестве спрашивающего – тоже вовлекается в него, т. е. тоже попадает под вопрос»³.

Так мы далеко не уйдём. Метафизик, запертый в этом вопросе, как улитка – в своей ракушке, – ползёт так же медленно: он печётся о приоритетах, но притормаживает у каждой пылинки.

О скептицизме.

Интеллектуал-француз, порождение и верный рупор буржуазии скупцов, сомневается в своей неуверенности: то есть верит в себя.

Сознание: тезис. Бессознательное – антитезис. Когда же синтез? Мечущийся из стороны в сторону индивид не в силах преодолеть свой психический дуализм. В обществе других он не чувствует себя самим собой: то не дотягивает, то перебарщивает. Внешне эффектные, но жалкие скитания. Беспокойство, спешные прощания. Литература и литераторы лелеют такие темы, арабески которых ведут их прямиком в хлябь святошества.

Мужичонка, остающийся дома вместо того, чтобы волочиться за юбками, тоже не чувствует себя самим собой. Он и хотел бы развиваться – но в горниле своей мелочной внутренней жизни, чтоб ей пусто было, он лишь безвольно размётан тысячей ветров.

Для широкой публики башня из слоновой кости – лишь полукруглый фасад. Окружность рассечена экватором, одновременно отвратным и неотвратимым. Хаос сквозняков. Спесивцы же говорят о буре: так красивее.

Всё новые, неизбывные вопросы.

Наверное, для вопрошающего ставить себя под вопрос – это прежде всего лучший способ вопросов избежать: неудобных или хотя бы не сильно укрепляющих высокое мнение, которое тот любой ценой склонен о себе составить. Расчёт найдётся даже в обычно незаметной экономике бреда самобичевания: самобичеватель оставляет за собой преимущество наступления, пусть и на себя самого, но в результате обороняться всё равно приходится другим (оборона на пользу нападающему).

Вопросы можно сравнить с клиньями из известной поговорки: одним другой вышибаешь. Ну, а вышибала, этот г-н X (даже – и особенно – если он изображает отстранённость, выставляя себя лишь подобием неизвестного в алгебре) бьёт точно в яблочко.

Из донельзя трусливого пристрастия к комфорту (по крайней мере, нравственному) и те, кто слегка обеспокоен, и кто вне себя от ужаса, в итоге неизбежно переносят свои терзания на запасный путь религиозных устремлений.

Блаженный прагматизм, что у мистиков, что у всех остальных.

Сюрреализм, движимый всегда отличавшим его духом экспериментирования, множит и уточняет переклички, которые гениально провидел в кущах восприятия Бодлер.

Что связывает мысль (в её самом бесплотном мгновении) и чувство – в те минуты, когда упоение эпителия нет нужды усиливать отголоском? Сегодня известно, что и самый неумолимо геометрический абстракт раскрывает, продлевает энергию самых конкретных желаний. Заслуга этого открытия принадлежит Фрейду.

Комплексный детерминизм, детерминирующий комплекс. Сумма или, точнее, результат стольких детерминизмов, которые в свою очередь определяются определяющим.

Но до какой степени и как задают друг друга эти детерминизмы: в согласии или столкновении?

Ответы, возможно, готовит нам ещё только зарождающаяся наука о личности, развитию которой в немалой степени способствовала недавняя диссертация доктора Лакана «О параноическом психозе в его отношении к личности».

В первой её части, посвящённой теоретической и догматической постановке проблемы, Лакан разделяет – чтобы лучше понять их взаимоотношения – субъективные переживания и то, что можно констатировать объективно. Обычно субъективная интроспекция либо попадала в западню метафизики, либо так наз. объективный наблюдатель, руководствуясь канонами научной психологии, сводил субъекта к состоянию банальной ниточки: запирал его в статусе цепочки ощущений, желаний и образов. На самом деле свет необходимо пролить как внутри, так и снаружи. Нет смысла предпочитать одни лучи другим: всё равно мало какой из них способен пронзить мрак, который так долго царил в центре и вокруг жизненно важной проблемы. Параноический психоз (затрагивающий всю личность, расширяющий и развивающий её, точно подставляя ей зеркало-лупу) раскроет – нет, даже разбередит! – исходные данные, бесконечно подвижные члены этого уравнения. Благодаря такому сверхчувствительному микроскопу мы убедимся во взаимосвязанности внутренних и внешних феноменов.

Вторая часть диссертации д-ра Лакана посвящена изучению типичного случая паранойи самобичевания.

Пациентка по имени Эме задержана после покушения на убийство знаменитой актрисы. До того она уже пыталась задушить издателя, отказавшегося публиковать её романы: приведённые отрывки из них заслуживают самого пристального внимания прежде всего потому, что позволяют на конкретных примерах разглядеть определённые черты её характера, скрытые аффективные комплексы и ментальные образы. Но, более того, живость, властный и изысканный стиль этих текстов свидетельствуют о поэтическом даре, непримиримость которого лишь усиливает изначальный разлад между созданием и миром, настолько отталкивающим, что она отказывается воссоздавать его на письме.

Кто знает, в какие барыши (чистогана или популярности) обращают профессиональные литераторы этот разлад – неотъемлемую часть и самого ничтожного вдохновения. Эме идёт, не останавливаясь и не размениваясь на компромиссы – прямо к восхитительному судорожному состоянию, безумному, сводящему с ума. Её порывы наталкиваются на стену омерзительного непонимания. Её стремление к нравственному, интеллектуальному сродству оказывается поруганным на каждом углу. Она считала себя «обязанной обратиться к людям», пыталась утолить «безмерный интерес к их мыслям». Но мысли случайных прохожих вели её в меблированные номера, где волей-неволей приходилось покоряться. Эта женщина – точно дрожжи, взойти на которых могут лишь они сами. Её гнев сбраживает зыбкие сокровища глубин, а на поверхности – лишь голый берег отлива. Она одна, брошена на пустынном пляже, в мёртвой тишине жизни, целой жизни на подступах к недосягаемой деятельности, практически запретной для двойного пролетариата женщин из народа: потому что – женщина и потому что простолюдинка.

Эме: имя-насмешка, каламбур судьбы[28]. Она чувствовала в себе силы вознести, поднять человека, но человекам казалось, что их пытаются снять. Ей хотелось, чтобы её принимали как мужчину, хотелось любить женщин, любить себя. Гомосексуальные ли наклонности предопределили трагедию или наоборот… Прежде чем обратить нож против самой себя в обличье известной актрисы, своего идеала, Эме подошла вплотную к убийству – у издателя, лишившего её возможности высказаться.

«Всё это лишь бы о ней говорили», – процедит легавый, препровождая Эме в участок после покушения.

«Аргументы околоточного», – презрительно (и справедливо) бросит ему она.

Можно ли рассудить случай эксгибиционизма – в прямом, сексуальном смысле, или как обнажения убийственных порывов, – не обращаясь к подавлению, послужившему его истоком? Великолепие некоторых примеров покушения (на общественную мораль, на убийство) – в том, что их насилие есть приговор чудовищному характеру законов и ограничений, которые плодят чудовищ.

Жертва, смирившаяся с жертвенной, мученической ролью, живёт с отвратительной психологией ходячего трупа. Это погибель: угасание энергии, самое настоящее, неподдельное – смерть в прямом, научном смысле слова.

Может показаться, что природа выздоровления раскрывает нам сущность заболевания, неслучайно автор говорит о случаях самопроизвольного исцеления: однако оно таковым вряд ли (и даже наверняка не) является, поскольку «происходит вследствие разрешения порождающих болезнь конфликтов и обусловлено в конечном итоге всеми теми внешними условиями, которые способны приглушить конфликт, в основном сменой обстановки»⁴: таким образом устанавливается общий – общественный – характер психозов, казавшихся самыми что ни на есть частными, герметично индивидуальными в своём выражении и предпосылках, первейших или второстепенных.

Излечение путём удовлетворения тяги к самобичеванию.

Целительная сила душевной травмы, шока и органического расстройства.

Но, собственно, не является органическое расстройство удовлетворением самобичевательного порыва? И, в свою очередь, не обусловлено ли зачастую последнее бессознательным самобичеванием? Тому, кто искал (и обрёл) физические предпосылки заболевания, болезнь телесная несёт исцеление душевное.

Не ужесточив критерии клинического обследования в некоторых типичных случаях (как Лакан с Эме), не уделив должного внимания социальным корням своих пациентов или, точнее, семей того или иного пациента (поскольку тот, несомненно, укоренён в семье), не изучив связи той или иной семьи с обществом в целом и, соответственно, взаимоотношений индивида и его рода, в той или иной степени искажённых единодушием или противостоянием с родителями, психоанализ – или, скорее, психоаналитики – не обеспечили результатов, на которые мы вправе были рассчитывать.

Прийти к психо диалектике материалистическая наука сможет, лишь опираясь на доскональные, точные и всесторонние исследования.

А в противном случае?

В противном случае мы снова впадём в механический материализм – и такой рецидив, кажется, в особенности угрожает Фрейду, когда, описывая гомосексуалиста, страдавшего от туберкулёза яичек, он без какого было психоаналитического контраргумента заявляет, что после пересадки крипторхического яичка тот стал вести себя по-мужски и направлять своё либидо на женщину⁵.

Однако детальное изучение туберкулёза яичек с точки зрения психоанализа, психоклиническое обследование поражённого им пациента дали бы нам куда больше, чем все туманные предположения, высказанные по поводу тотемического пира⁶.

Известно, что инстинкт самосохранения у индивида Фрейд противопоставлял инстинкту сексуальному, в котором усматривал рефлекс сохранения рода: отсюда и конфликт между индивидом и родом. Это противостояние не следует считать ни врождённым, ни самозародившимся, и настоящим прорывом станет его прогрессивное разрешение (любовь несёт лишь разрешение мимолётное: мужчина, упоённый самим собой и сосредоточенный на своём желании, жаждет ребёнка от любимой женщины).

Непреодолённый дуализм.

«Всё, что способствует культурному развитию, работает также и против войны»⁷: читая эти строки Фрейда, чувствуешь, будто мы наконец достучались до глухих ослиных ушей идеализма⁸.

Но о какой культуре, о какой цивилизации он говорит?

И что именно способствует её развитию?

Сейчас, в 1933 году, культура, цивилизация в капиталистической Европе, кажется, могут восприниматься лишь как антифразис. То, что (как нам представляется) Фрейд имел в виду под культурой и цивилизацией, работало исключительно на подготовку войны. Славить их за противостояние тому, к чему они на самом деле привели, было бы поэтому крайне непоследовательно.

Но именно таким славословием выглядит переписка Эйнштейна с Фрейдом, роскошно (и безвредно для культуры, капиталистической цивилизации и их нелепой войнушки) изданная международным бюро по интеллектуальному сотрудничеству под названием «Неизбежна ли война?».

Эйнштейн, которому выпала честь первого вопроса, признаёт, что опубликовавшая их письма Лига Наций никоим образом не избавила людей от угрозы войны⁹ и, с другой стороны, война только набивает карманы торговцев пушками. Надо же, а мы и не подозревали.

Правящее меньшинство (как обходительно величает их Эйнштейн; мы бы скорее сказали: меньшинство эксплуататоров, спекулянтов, наживающихся на войне) прежде всего прибирает к рукам школы, прессу и все религиозные организации (вы можете добавить культуру и цивилизацию, Фрейд).

«Именно это, – пишет Эйнштейн, – позволяет меньшинству организовать и направить эмоции масс, W «10

превратить их в слепой инструмент своей воли».

Слепое орудие: так не хочется прибегать к этому образу, который давно пора бы отправить на свалку.

В любом случае, сделан этот инструмент не из дерева. Он способен на страдания, отмеряя ими напитанную ядом губительную патоку религии, кровянистую мочалку патриотизма. Ему говорят о жертвенности, но он по-прежнему остаётся жертвой в руках всё того же служителя алтаря. Переход от количества к качеству

диктуется масштабом и числом злосчастий. Самое выдающееся качество пролетариата – его классовое сознание, благодаря которому из объекта он превращается в субъект. Он уже не инструмент в чужой руке, а орудие себе самому. У него открываются глаза, он наконец-то видит ясно. Ему остаётся лишь разрушить стены, застящие взор и стесняющие жизнь, чтобы выстроить дома из чистого света.

Гражданская война: жестокого в ней – лишь остервенелое сопротивление меньшинства избранных становлению масс.

Пролетарская революция в потерпевшей поражение капиталистической стране: армия на службе буржуазии победителей становится союзницей буржуазии поверженных, своей давешней противницы. Так же, как Бисмарк помогал Тьеру в борьбе с коммунарами, Клемансо и Фош вернули генералам бежавшего кайзера пушки и пулемёты для истребления спартаковцев. Но покрыв своим соучастием репрессии, жертвами которых пали, в частности, Карл Либкнехт и Роза Люксембург, либеральная Франция пятнадцать лет кряду навязывала Германии условия жизни, которые были настоящими условиями смерти. Один национализм раздразнил другой, и презренная победительница 1918-го в 1933-м должна нести ответ за пришествие гитлеризма.

Эйнштейн и Фрейд, конечно, никак не причастны к расцвету антисемитизма, который одного вынудил бежать из Германии и, возможно, завтра будет угрожать жизни второго в Австрии – и уже на этом основании можно было бы ожидать от них осуждения капитализма хотя бы в его общественных проявлениях, – однако они и не пытаются обозначить проблему в нужном контексте.

Эйнштейн лишь выражает абстрактное сожаление по поводу «агрессивного инстинкта человечества, одним из проявлений которого становится гражданская война», не зная, как к нему подступиться.

Психология – явно не его конёк. Выбранный им вопрос и личность собеседника, к которому он с ним обращается, со всей очевидностью демонстрируют, что ему не даёт покоя неотложная и, более того, ужасающая проблема, обдумать которую взвешенно и адекватно он не в состоянии.

Фрейд, впрочем, тоже: в доказательство можно лишь привести его постулаты, многочисленные противоречия которых наверняка послужили бы основой чрезвычайно познавательного психоаналитического разбора комплексов преклонного возраста. Так или иначе, всё, что только есть в мире молодого и полного жизни, великому старцу, сдаётся, невыносимо. Чего только стоит отдающее набожностью прочтение его науки, которое он предложил в «Будущем одной иллюзии», когда, без намёка на какое-либо знакомство с марксизмом и, кажется (даже наверняка), не помышляя о диалектике, называет иллюзией самую что ни на есть конкретную и всё более близкую надежду, которую несёт пролетариату пяти континентов мира известное всем построение социализма на шестом.

Употребление – более того, злоупотребление – термина «иллюзия» видится здесь признаком путаного и сварливого агностицизма, причину которого, вне всякого сомнения, следует искать в области расстройства эрекции. Став отцом, ослепнет ли Эдип, даже не выколов себе глаза? И раз уж мы заговорили о глазах Фрейда, умение разбираться в сексуальном символизме, которым мы ему обязаны, позволяет нам соотнести их с несомненно эротическими объектами, каковым вряд ли особенно уютно в штанах отца психоанализа.

Как бы то ни было, из кокона своего психоанализа, обернувшегося обителью иллюзий, Фрейд вещает: «Так же и большевики надеются, что они смогут совершенно избавиться от человеческой агрессивности, обеспечив удовлетворение материальных потребностей и установив равенство среди членов общества. Я считаю это иллюзией. В настоящее время они усиленно вооружаются и удерживают своих сторонников не в последнюю очередь благодаря разжиганию ненависти против всех, кто и не с ними».

Фрейд не только упускает из виду – или прикидывается, что не понимает, – какая жизненная необходимость вынуждает окружённый врагами СССР вооружаться, но и поражает нас полным отсутствием логики, заявляя десятком страниц выше: «Ошибка в расчёте начинается там, где забывают, что право у истоков своих было голой силой, и что ещё и сегодня оно не может обойтись без поддержки силы».

Какая всё-таки невероятная растрата мыслительной энергии у Фрейда проглядывает в этом при всем том чрезвычайно коротком письме Эйнштейну…

Для начала он отметает как неточное слово «сила» у Эйнштейна, который констатирует: «закон и сила неизбежно идут рука об руку», – и заменяет его «насилием». Но затем от «насилия» скатывается обратно к «силе», а оттуда – в даже не приправленную утопическим гуманизмом кашу, признаваясь: эстетическое безобразие войны подталкивает нас к ненависти почти в такой же степени, как и её ужасы.

Он устал и уже не в силах держать в руках любимые погремушки. Это простительно. Но кто из молодых психоаналитиков сменит его на трибуне?