Люди, призраки, предметы: всё смешалось. В швейцарском санатории, где ничто меня особенно не занимало, ночью как-то пригрезилось чудесное присутствие в постели – но то были лишь две ноги, сплетавшиеся с моими, доставляя оным наслаждение, которое я до сих пор считал уделом исключительно тончайших слизистых. От растроганных ног до мозга путь не долгий, и вот я уже беспокоюсь, что за Создание соблаговолило расстаться со своими ногами, дабы так меня приятно удивить. Не даёт покоя мысль о незнакомке, в которую я уже влюблён и благодаря чьим так удачно подвернувшимся ногам испытываю несказанное блаженство – а она лишена того, что стало мне отрадой. Радость быстро уступает место самой мрачной тоске. Но, проснувшись, обнаруживаю в изножье постели две ещё тёплые грелки.
Леденец получает молодец: в данном случае – папаша Тэн1, если сумеет провести границу между ощущением и галлюцинацией применительно к этой грёзе-впечатлению, которая в момент якобы сознательного бодрствования сменяется тревогой.
Фантомная идеология. Отходя от наркоза после операции, размышляю: звери, в сущности, такие же призраки, что и люди, неслучайно ведь собачий Баррес выпускает книжку «Кости, шерсть, кровь»2. Спрашиваю мнение дежурного врача, он вместо ответа предлагает подналечь на эфир. Подналечь: не могу понять смысла этого слова; закатываюсь хохотом. Тот тоже смеётся и щупает мне пульс.
Кто я: отголосок этого смеха, жестяной осколок, за которым ныряет досужий баклан, или кулак, грубая сила? Чтобы разобраться с этой проблемой, закрываю глаза и оказываюсь на вершине пирамиды из колпаков, возвышаясь надо всем миром. Восхитительный покой – но нужно спускаться. Скользя с одного колпака на другой, быстро забываю все «высшие истины». Бывает, вся жизнь заключена в мгновении, которое мне тем дороже, что я знаю: повториться оно не может. Моя главная претензия к наркотикам – их печальное следствие: монотонность.