Сен-Жюсту, чтобы сорвать куш (в данном случае голову короля), хватило одной лишь фразы: «Невинных правителей не бывает»¹, – однако произнести её было необходимо.

Но поскольку Людовик XVI не каждый день оказывается на гильотине, позволяя жажде справедливости обрести своё совершенное и окончательное выражение, те, кому при всём желании не удаётся избавиться от устаревшего и ненавистного вокабулярия, в итоге отступают перед призраками неправедных истин и заповедей, которые намеревались повергнуть.

Ужас, который вызывает беспощадность приговора – не обязательно свидетельство банальной трусости, по крайней мере на уровне физических реакций.

Увы, на одного Сен-Жюста приходятся бесконечные шеренги риторов-жирондистов и вёдра варева из синих чулок (за неимением ножек) в стиле мадам Ролан².

Пыль умов, выбиваемых наподобие затёртых подстилок, эта милая компания превратит в негатив солнца, чтобы замарать серостью чистое, кровавое северное сияние.

Преступление мнимых революционеров, уступающих шантажу отсталой псевдочеловечности – в том, что, спасая от гильотины горстку осуждённых, они развязывают Революционные войны.

Подумать только: Наполеон в молодости подхватил чесотку, каковая наверняка раззудила его пыл в Итальянской кампании.

Эпопея готова.

Поскольку рождённая во Франции Революция противостояла коалиции европейских монархий, то, как по мановению волшебной палочки – проще не придумаешь, – этим термином стали обозначать не охватившее страну движение, а всю страну как таковую, как если бы самим фактом её существования она оправдывала свои самые взбалмошные боевые замыслы.

Так на свет появились чувство принадлежности к единой нации, взмывавшая к небесам «Марсельеза»³, славное звание француза, засилье поручиков-корсиканцев, и прочая, и прочая.

Но применительно к новой России, например, меня лично больше занимает не дело Русакова в изложении г-на Истрати⁴ и не всяческие схолии на полях этих россказней консьержа, а выбранное для описания гигантской территории предельно честное название: СССР.

Если б во времена капитана Дрейфуса⁵ наша милая Франция именовалась Кунигундой⁶, вся та авантюра наверняка не приняла бы выспренний тон, столь не вязавшийся с местом, временем и действующими лицами интриги.

Честь Кунигунды.

Прекрасное название для водевиля: топорная комедия положений с двумя военными пользовалась бы оглушительным успехом на сцене какого-нибудь театра Клюни.

Предатель Эстерхази⁷ превратился бы тогда в хваткого весельчака, душку-лоботряса и сачка.

И как потешались бы мы над бедным еврейчиком из канкана – его жертвой: как он ни крутись, ему не отмазаться от достославной безнравственности своей расы!

Но что поделать, выбран был жанр трагический.

Дрейфус заявляет: «Я капитан, и, клянусь, чести у меня хватит на все три мои лычки. На женщин не падок, люблю жену. У меня есть деньги за душой и сердце истинного француза. К чему мне предавать?..»

Ей-ей, великодушному Жоресу вместо обсуждения доказательств и заключений экспертов – вместо того, чтобы опускаться до точки зрения капитана, – следовало просто сказать ему: «Месье, вы выбрали грязное ремесло; мешать волкам пожирать друг друга мы не станем».

Тогда, наверное, капитан наконец одумался бы и по пересмотре дела не стал добиваться произведения в майоры.

Но Франция пока не зовётся Кунигундой.