Когда письмо вырывается на свободу из книг – тех, что выпиваешь глазами в один глоток, и иных, наоборот, выстраданных по букве созданием, которое издавна сторонилось чистых металлов, острых углов и необъятных пространств, а сейчас среди самых немых гласных и мельчайших запятых ищет гвозди, чтобы развесить лубочные байки и разномастное комфортно укутанное враньё, – когда само собой высвобождается письмо, освобождается и человек: от бесконечных вариаций каллиграфий и шрифтов, старых и новых; остаётся только линия горизонта, ещё непрочная, спешащая перейти от чёрного к серому, от серого к белому, и дальше – в пустоту.

Тогда не останется и волоска, способного защитить тебя от подступающей тошноты, но комната твоя всё так же завалена газетами, брошюрами, журналами, альманахами, романами, эссе – и теми же газетами, брошюрами, журналами, альманахами, романами, эссе забит целый город, все города мира: знаменитый пожар в Александрийской библиотеке, которым учитель греческого в лицее Жансон-де-Сайи простодушно пытался взволновать твои шестнадцать лет, выглядит скромным огнём в камельке.

Но вернув письмо в его прокрустово ложе, представь себе, как посреди неразличимой массы напечатанного запляшут победоносной сарабандой языки пламени, расправившиеся с древними рукописями; вообрази, как потоки чернил (мнившие себя пограничной рекой цивилизации) вспыхнут, подобно нефтяным резервуарам, которые не потушить никакой водой: то-то перепугаются зрители кинохроники.

Но что же станется со Средним Французом? С тем, кто, прослышав, что голова его эпичностью не отличается¹, всё же заключил, несмотря на тройное зеркало: физиономия у него – ничуть не идиотская (пусть и сидит на чересчур короткой шее, вровень с плечами). Г-н Средний Француз держит нос по ветру, его на мякине не проведёшь: он верит всему, что пишут в газете (верит только ей, но верит свято), хотя от силы пару лет назад (ну же, напряги память, мой ангелок с наметившимся брюшком) там напечатали, что французы перелетели через Атлантику, хотя ровно в тот же день они о 2

в ней потонули.

Слово «Свобода», которое г-н Средний Француз на дух не выносит от людей с кулаками, клыками и идеями – как же славно оно смотрится на фронтонах памятников и газетных передовицах! Так, в «Свободе» (вечерняя газета, надежда дня) Средний Француз прочёл, что г-жа Кьяп³ награждена Орденом Почётного Легиона.

Радость-то какая.

Да здравствует Третья Республика и Кьяп с его Кья-пессой.

Г-н Кьяп зачищает гладко: ни коммунистов, ни наркотиков. Руководствуясь той же логикой, английская таможня одним списком запрещает ввоз опия – и птичьего пера.

Куда же девают то и тех, что конфискуют таможенники и полицейские по всему миру?

Коммунистов?

– В тюрягу!

И – ррраз.

Наркотики?

– Да Кьяпесса их в две ноздри сосёт. Её милок знай себе устраивает облавы, только бы у милки порошок не перевёлся. За ними обоими не станется, надо думать: Кьяп чуть не в постель с сержантами лезет, носится с ними, как с писаной торбой, а Мадам отстроила пансионат для легавых в гону.

И – два-с.

Что до плюмажей, так они нам тут и даром не нужны. Ну, а по ту сторону Ла-Манша, на причале в Дувре, их примут чин-чинарём, и, поскольку принц Уэльский любит одеваться в женское (опять же, г-н Средний Француз, по уверениям твоих дорогих газет), ему живо соорудят кринолины почище мюзик-холльных, с райскими перьями да плерезами.

И – три-с.

Всё к лучшему в этом лучшем из миров. Г-н Средний Француз потирает руки, и поелику настал вечер субботы, то, в честь префекта полиции и его благоверной (ваше здоровье, высокоблагородия Остроконечной башни⁴, правители Франции 1929 года от РХ) он отправляется в бордель.

Бандерша, роскошная женщинка, как принято выражаться: сто кило, затянутые чёрным крепдешином (а тот расшит блёстками в размер графинной пробки, заменяющими бриллиантовые звёзды на мощном теле), медальный профиль и буфера, что у локомотива, – интересуется, не желает ли г-н Средний Француз лицезреть волшебный экран.

Волшебный экран?

Г-н Средний Француз озадачен.

Похабную киношку, что ли?

– Да вы что, – оскорбляется сводня. – Мадам Шьяп (произносит она с изысканностью) скабрёзностей не допускает.

– Тогда что?

– Сейчас увидите. Девочки, девочки: волшебный экран, живо! В кружок, короной императрицы – оп!

Простёртые на полу четыре обнажённые женщины проворно засовывают головы меж ног соседки – и на их ягодицы, спину, затылок проецируются бабочки и розы.

* * *

Тем временем лучшая половина г-на Среднего Француза, в ожидании сославшегося на деловой ужин супруга, внимает рассуждениям о немецкой мегаломании на примере, выбранном г-ном Анри Беро⁵, бесстрашным репортёром, снёсшим восемнадцать часов в плацкарте – и всё ради того, чтобы описать берлинский вокзал, каковой он провозгласил циклопическим по размаху (тогда как тот не шире любой нашей сортировочной с кольцевой дороги – но читателям прожужжали все уши с тевтонским Kolossal, а читатель, он сюрпризов не терпит).

Всесилие расхожих идей.

У нас любят стариков: это такая же традиция, как приходить в бистро со своей закуской. Семидесятилетняя бородка одна способна на такое чудо: остановить падение франка⁶. Ей-ей – нашему Пуанкаре никак нельзя быть молодым и уж тем более безбородым. Бородёнка Пуанкаре – нос Клеопатры нашего времени⁷. Дарю идею будущему Паскалю.

Успех и мода превращают самую новую идею в расхожую.

Пример: прихожу я на приём к психоаналитику.

Он спрашивает меня: что вам снилось этой ночью?

Я: Протёкшая труба.

Он: Можете объяснить, почему?

Я: Мне довелось как-то снять новую квартиру, и в первую же ночь из-за протёкшего водостока мне затопило всю кровать. Поскольку я до того несколько месяцев провёл в деревне, то случай этот для моего здоровья стал вдвойне нелицеприятным. Вот почему с тех пор мне снятся протёкшие трубы.

Он: Вот тут-то вы и заблуждаетесь! Потоп вам снится, потому что в детстве вы мочились в постель…

И принимается излагать мне положения своего пан-сексуализма.

Империализм, не отличающийся от всех остальных.

Слушаю, не перебиваю.

Но про себя думаю:

Коли чаканки и полосушки, шерстяные сёстры с именами маникюрщиц, только и сохнут что по поцелуям пылесоса, мечтая о них, как в прошлом веке бледные и прозрачные шлюшки с берегов Темзы – о Джеке-Потрошителе, – ты, человек, дождись момента, когда наконец высвобождается письмо, и, сломив барьер слов, закрой глаза, пари в молчании с такой же лёгкостью, как если бы таинственный аппарат для чистки ковров навсегда освободил подстилку твоего сознания от пыли сожалений и воспоминаний.

Да ты особо и не веришь написанному, даже тому, что твоё собственное перо выводит по белой бумаге арабеской – приторной жвачкой цвета омерзения, надушенной чернилами стилографа и приправленной скукой, – и единственным оправданием ей служит законное желание позабыть лишённое традиционной рыбки первое апреля под кисло-сладким соусом из вьюги и мокрого снега, хоть такое безвремяпрепровождение по определению присуще предшествующему марту, только в этом году он им вновь манкировал, ведь очевидно, что, вопреки их всемогуществу, расхожие идеи (те, которыми живёшь и от которых умираешь, как, например, мистика национализма – по случаю так кстати подвернувшейся кончины маршала Фоша⁸ она позволила забыть солдат, брошенных на верную смерть под Рейном, и так повеселила парижских зевак, ведь похоронный кортеж затмил роскошеством балеты г-на Дягилева, да ещё и задарма, со всеми звёздами – принц Уэльский, принц бельгийцев и кардиналы, которыми так восторгалась психоаналитически прозорливая девчушка: ах, мама, какие у них красивые хвосты!) – так вот, настолько очевидно, что расхожие и самые приемлемые идеи, из тех, например, которыми пестрят календари и альманахи, давно перестали быть мифами: к тому же заключению, кстати, наверняка пришёл Поль Валери, когда, устав от разглагольствований о кризисе духа, бросил в почтовый ящик «НРФ», миленькое, ладно спроворенное послание, без единой фальшивой ноты, поскольку его возмутительное новаторство ограничилось тут воспроизведением классической гаммы:

Надо думать, миф месяца марта с его слякотью оказался недостаточно изысканным для нашего национального мыслителя. Миф мифу рознь. Ну и ладно. У того на уме – миф, а у этого – лиф. Главное, какой тариф.

– Да вы звучите, будто чёртов коммивояжёр, прямо 9 годиссарщина какая-то, – воскликнут сунувшие то, что у них вместо носа, в томик Бальзака…

…И продолжат:

Типичный каламбур для табльдота.

Вот и славно. Вы поняли: мифы и религии – два сапога пара. А со времён Тайной вечери все религии – те же табльдоты, коммунальные столы. Дринь-дринь: звоночек, точно в вагоне-ресторане. В церкви, впрочем, убрали вино – скатерти пачкаются.

Но перейдём от табльдота к другому столу, вкруг которого, как сообщает нам рубрика «НРФ» «Хроники месяца», в «Эколь Нормаль» собрались полсотни юношей, внимавших преподобному отцу Иву де ля Бриеру¹⁰: он по их просьбе просвещал молодёжь о недавних соглашениях между папским престолом и итальянским государством.

Просто загляденье.

Светский хроникёр «НРФ», описывая это высокодуховное (sic!) собрание, не преминул сообщить, какие гаммы выводили преподобный и г-н ХотелБЕНДАнестоит.

Папа и Муссолини.

Кьяп и его Кьяпесса.

Преподобный Ив и его Бриерка.

Г-н ХотелБЕНДАнестоит и г-жа Предательинтеллектуалка.

Презабавная кадриль получается.

Так или иначе, зрелище современного общества и его литературного сообщества достойно г-н Арлана-таракана, который вырезает помойные статейки в газете подонка Поля Леви¹¹ (это я о «На страже», если вы не поняли), дабы состряпать потом из них свои романчики, столь же несвежие, как и сам г-н Арлан и вся эта премилая компания, увы, вовремя не отправленная на свалку.