Волшебник едва заметных пульсаций, Макс Эрнст выпустил на волю стаю голубок, но наши пальцы тщетно пытаются нащупать их тепло, их опасения и устремления: облечённые плотью кости недостойны быть насестом для птиц Духа. Выше неба, дальше солнца лежит остров цвета тайны, и как же прав художник, ставший пророком и поведавший нам, что «над облаками ступает полночь. Над полночью реет невидимая днём птица. А чуть выше птицы распахнулся эфир, и в воздухе парят стены и крыши».

Макс Эрнст зовёт нас за собой в чудодейственное восхождение, и наши ресницы оборачиваются крыльям, а взгляды летят быстрее ветра.

Ветер: Пикассо, к его чести, из любого унылого камня умел вызволить Арлекинов с их циклопическими сёстрами и весь тот мир, что дремлет в тайне гитар; бессмертие рисованных древесных жилок; буквы газетного заголовка.

Опять же, во славу ветра Кирико воздвиг свои неподвижные города, и, я уверен, именно в честь этого невидимки Макс Эрнст населил свои леса летучими созданиями. Наши руки, безрадостные цветы, хотели бы возродиться на пороге иной жизни: не в силах отделаться от воспоминания о создании столь простом и столь властном, они тщатся приласкать грёзу, этого коня, что скачет по облакам.

Под названием «Естественная история»¹ Макс Эрнст представил нам ужасающие чудеса вселенной, чьи секреты уже не дерзнёт растоптать наша ступня: рядом с ними мы кажемся карликами.

Лесники могут, как и раньше, вырубать деревья, но те звёзды на срезе дубов, что краснодеревщики обыкновенно помещали в центр своих геридонов[19], возвращаются в эфир, и ночные столики, точно светила, вращаются вокруг земли. Пауки, устав пожирать мух, насытились нашими обычными горами, и миром правят вещи, раздутые вне всяких пропорций. Земля дрожит, море слагает новые песни.

Вся флора и фауна преображаются. Занавес сна, опустившийся на скуку старого мира, приоткрывает тайны планет и песка. И мы не в силах отвести глаз, дождавшись наконец возмездия за неспешные минуты, еле тёплые сердца, осмотрительные руки.

Нежданная вселенная, какие океаны привели к вашим берегам этих навигаторов тишины? На этот вопрос Макс Эрнст отвечает названием одной из самых удивительных своих картин: «Революция ночью»².

Революция… ночь.

Известно, что дух, внимательный к контурам и покорный предметам, подчинившись их видимости – как ему давно советовали делать, – утрачивает всякую самостоятельность и, думается, попросту перестаёт существовать. Неслучайно Бретон в «Манифесте сюрреализма» говорит о записке, которую Сен-Поль Ру оставил на двери спальни, своей комнаты грёз: «Поэт работает».

Чудо Пресуществления обращает в плоть и дух то полотно, что художник покрыл линиями и красками. Рамки картин Макса Эрнста – не просто двери. Подобное чудо, но в городе, где всё, вплоть до струек дыма, застыло под слоем липкой лавы, явил нам Джорджо де Кирико. Его бесчувственные улицы, уходящие к центру земли, небо, которому неведомы жара и холод, тени аркад и дымоходов в полном презрении к миру подобий и феноменов приближают нас к той грёзе, что стала для Канта синонимом возвышения души, всеохватного ноуменального головокружения.

Так расползаются трещинами наши былые укрепления.

Тень тайны в одиночку разъяла самые неподъёмные камни.

«Лицо пронзает стены», – поясняет поэт Поль Элюар³, и с крошечной планеты мы отправляемся в путь к безграничным краям.

И речь уже не идёт о какой-то произвольной мифологии.

Макс Эрнст попал в точку, говоря о «Естественной истории». Сфинкс не питается теми же клубнями, что свиньи. Впрочем, и Безумие – не его любимое блюдо.

История грёзы, чуда, Сюрреальности – это и есть, как справедливо заметил Макс Эрнст, «Естественная история».