Рандеву со скукой; вечера без любви, ещё пытающейся растормошить их мягкотелость; локти на столе, где глаза уже не находят – как обычно в первом же попавшемся бистро – расходящиеся молниями прожилки, неясные формы континентов, белые кляксы островов на фоне алого мрамора: хоть за что ухватиться надежде, грёзе. Взгляд сползает в сторону бесформенным моллюском, устрицей, только и ждущей, как бы провалиться в чью-нибудь пасть, в какую угодно пропасть. Но никто не станет пить его слёзы, эту ничтожную выжимку океана, из которой человеческая гордыня тщится воскресить море с его кадансом рифм, когда пробьёт бесстыдный час и ни одно признание не может вызвать даже дуновения ветерка. Тогда каждый, не заботясь о чужих психозах, вспомнит лишь о своей неврастении с запахом несвежего белья. Хмель развешивает гирляндами свою меланхолическую трусость, рядит её сестрой негритянской тоски.
Поскольку в сочетаниях алкоголя не вспыхнула та калейдоскопическая феерия, обещание которой вроде бы читалось на дне бокала, эгоизм уползает обратно на своё безрадостное ложе. И не успеешь пробормотать вполголоса проклятия эстетству джин-физза и барных стульев, ожидая, пока принесут одежду из гардероба, как дверь, к которой вы уже направлялись, распахнётся сама собой, точно налетевший наконец-то ветер готов снести всю стену целиком: то свита ночи и её чудес возвещает появление поэта – Леона-Поля Фарга.
Его мягкая речь, непривычные слова и нотки юмора преграждают вам дорогу. Никто уже и не думает уходить. Но откуда взялся этот поэт? Какой причудливый экипаж домчал его сквозь время и пространство, чтобы своей живостью он расцветил блеклые здесь и сейчас?
Фокусник, способный превратить тоскливый и мещанский Батиньоль в загадочный Батиплант – вы что, шли через сад ньолей1? Ньоли, гноли – самки гну, кузины единорогов. Почивший в бозе старый омнибус тащился некогда от Сада растений в Батиньоль, но сейчас ожил и плывёт на облачке наших грёз: Вatiplantes, Jardin des gnolles. Отправимся и мы в сад ньолей: как слоги путешествуют между словами, таинственная фауна, прибыв с ещё неисследованного континента, населяет своими нежданными дарами зоосад, где в детстве так раздражало отсутствие открытий, дефицит проказ. Batiplantes, Jardin des gnolles: на империале грузного тарантаса, который с вошедшей в поговорку медлительностью тащила пара першеронов, друзья Жарри горланили «Песенку о головотяпстве»2. Вatiplantes, Jardin des gnolles: на крыше призрачного омнибуса из стороны в сторону болтается пёстрый багаж рефренов, баек, словечек под стать тем, что превратили папашу Убю в причудливое существо, почти легендарный персонаж; так и видишь, какие кунштюки он почитал за честь приберечь, точно приправив едкой горчицей, господам современникам в те вечера, когда выступал Леон-Поль Фар г.
Фаргу, воспевшему «Лягушку в бочке»3, достаточно лишь обмолвиться: мол, там, на верхотуре, сносят его квартал, предместье Сен-Мартен, и из-под мотыг землекопов уже прыскает крысиный легион. Не успеешь оглянуться, как крысы предместья Сен-Мартен, лягушки из игры «в бочку», примитивные грызуны, амфибии барной стойки становятся сказочными зверями. И самая обычная рюмочная, поскольку дверь её, открывшись настежь при появлении поэта, впускает крики ветра, песню зелёных лягушек и галоп эскадрона крыс, распахивается неизъяснимой тайной. Вспоминаются строки прекрасных стихов, что читал Аполлинер на свадьбе Андре Сальмона:
Мы познакомились в скверном глухом погребке4.
И поскольку поэт заговорил этой ночью, едва наступившее утро уже не будет таким пресным.