Стоит системе правления, морали или эстетики обрести конечные черты, как сформулировавший её сын человеческий немедля теряет всякое представление о первопричине такого установления. Самовластные правила чаще всего кажутся нам лишёнными всякого основания, а пёстрый набор условностей после месяцев, лет или веков цивилизации предстаёт новым поколениям не логичным результатом этого развития, но в равной степени беспричинным и неправедным способом извлечь выгоду из разрозненных элементов.

Позабыв о точке отправления, посреди пути невозможно предугадать, сколько времени займёт дорога, когда подступит усталость и как с ней бороться. Если одним (помнящим о прошлом и больше озабоченным будущим, а не настоящим) какие-то памятники предстают логичной, вразумительной и богатой потенциалом прогрессией, те же монументы никак не отвечают ожиданиям иных, кому сиюминутное беспокойство преграждает путь назад, мешает оценить былое.

Последние (кстати, не дающие первым заснуть от скуки в постыдной рутине), враги обыденных построек, требуют настоящих деревьев, через предательски непрочные ветви которых внезапно проглянет небо.

Отсюда, например, презрение к дворцам и клумбам, пришедшее на смену столетиям архитектуры, а также вкус к стихийной красоте пейзажей и природы, который Руссо первым назвал романтическим.

На прогулках их величественный хаос виделся этому одинокому мечтателю¹ отмщением, которое его непомерная гордость клялась обрушить на упомянутые клумбы и дворцы.

Но то, что справедливо в отношении деревьев, садов и домов, столь же – ив куда более ужасающих пропорциях – оправданно, если мы говорим о мысли, её методах и творениях.

Сталкиваясь с умами, подровнёнными на манер самых безобидных газонов – умами, о которые приятно потереться, не опасаясь уколов, – те, кому чужда леность, начинают тосковать по интеллектуальной материи шероховатой, а порой даже грубой. Того, что не идёт наперекор, попросту не замечаешь, постепенно теряя чувство собственной реальности (а это куда страшнее).

Самые крупные реки теряются в песках – и, напротив, среди отрогов скалы привольно струится даже ручеёк. Чем упорнее тому пришлось точить себе ложе, тем долговечнее его бег. Так же и с человеческими прогулками: лёгкий путь не обогатит странника. Испытай Руссо лишь удовольствие, сумел бы он предвидеть тот романтический бунт, чьи первые приметы ему явила природа?

Хотя воодушевление, которого так не хватало предшественникам философа, его последователи искали вовсе не в пейзажах (да и сам Руссо видел в них всего-навсего понятные человеку символы, не превосходившие по силе слова), это лишь деталь. Куда важнее ненасытность подобного порыва и нежелание подравнивать и подстригать, в которых мне лично видится замечательная скромность.

Чураясь отваги тех, кто ищет спасения в экзальтации, как могут сторонники заведённого порядка не замечать заносчивости своих насмешек?

Искусство осмеяния свидетельствует лишь о духовной нищете, тогда как презрение поэтов 1830-х годов к Вольтеру принадлежит той же чрезвычайно достойной, породе, что и пренебрежение, которое выказывали Анатолю Франсу (сразу же после его смерти, в «Трупе»²) самые смелые и свободные представители нынешней молодёжи.

Сюрреалисты, например, обращаются не столько к так называемым тёмным силам – но к силе как таковой. Может, от этой новой силы, силы нашего бессознательного, мы вправе ожидать какого-то искупления? Грех – не в отчаянии, не в невольном крике, но в соглашательском молчании, сообщнике стародавнего малодушия.

И какое чувство будет чересчур жестоким для оппортуниста, упрямо твердящего, что всё к лучшему в этом лучшем из миров³?

Собственно, речь даже не столько о нашем счастье, сколько о некоем ощущении величия, единственно способном порой заставить нас гордиться своей жизнью.

И напоследок: великие не соглашаются полировать работы других.

Они всегда начинают свои собственные.