Поиск комфорта выглядит совершенно закономерным, если речь идёт об установке калорифера или оборудовании ванной и ватерклозета – но непонятно, какое до него дело людям, сосредоточенным на духовном. Вместе с тем, слова (вроде «Бога» или «Любви»), досужая позитивистская шутка, натянутые улыбки, всевозможные ухищрения и ораторские реверансы (необходимые, если хочешь поучаствовать в дискуссии, не подставляясь под удары), преподносятся точно кусочки сыра лабораторным, салонным и ризничим крысам, одержимым тем, как бы вовремя перекусить. Но, по правде сказать, пируэты Здравого Смысла с его медвежьей ловкостью уже отягчены свинцовой тревогой, и страх охватывает даже самых осторожных, что торопятся бросить на сукно последние фишки до неумолимого «Ставок больше нет» – только все ставки у них мимо. Отсюда и ужас классического человека приличного, привыкшего испокон веков быть вежливым на манер Лабрюйера¹ и искать наслаждения (утончённые?) в библиотеках, музеях и древних развалинах.

Однако сегодня взвешенные описания, этюды закатного солнца на трёх древних колоннах и прочие уловки искусства более не способны оправдать ханжество так называемой цивилизации, и тем, кто жаждет развлечься, не потеряв при этом уважения к себе, всё тяжелее отыскать новые объекты для таких гибридных увеселений. Возможно, наобещав своим читателям романтическую бледность лубка, фиалковые улыбки, неукротимую анемию и рукоблудие на соборной паперти, наш Октав Фёйе в миниатюре (будь здоров, Этьен!) под конец соизволил провозгласить новую болезнь века². Но изобретатель болезни века – позолоченной пилюли, продвигаемой рекламщиками резвее прочих новинок фармацевтики, предлагаемой в розницу и оптом хроникёрам литературных ежедневников и маститым журнальным критикам, – несмотря на все заклинания, завывания и призывания «Бога, этой вечной муки людей», так и не сумел разъяснить нам ни побочные эффекты своей фармакопеи, ни то, какими критериями он руководствовался, диагностируя болезнь в бунте умов, лишённых веры и отказывающихся делать вид, будто в этом лучшем из миров всё может быть только к лучшему. Только завидная любовь к парадоксам и заносчивость, способная на самые невообразимые сумасбродства, позволяют называть слабостью решимость мысли сбросить рабское ярмо и восстать против почти повсеместной сегодня трусости.

Притворно усматривать болезнь в гневе разума, рвущего путы обыденности и приличий – всё равно что ставить людей, подобных Руссо или Лютеру, в нравственном и интеллектуальном плане ниже тех чванливых пустосвятов, у кого они неизменно вызывали приступы желтухи.

Но пока безвредные мумии сохнут в саванах канонического права, питаясь музейными куличами и заскорузлой кожурой с окорока условностей, иные – кому меж тем не чужда гордость за свои юные годы – прикрывают заговорщицким подмигиванием боязнь не разобраться в хитросплетениях относительного, лишь упрочивая тем самым торжество посредственности. Но этот напускной вид всезнайки, похоже, не убеждает и их самих, поскольку в бедах нашего столетия они винят дух Революции – однако превозносят до небес именно те произведения, где он лучше всего отражён.

Величие духа, упирающегося изо всех сил и пытающегося сбросить свои цепи, изумляет и пугает их: сбитые с толку этим невыносимым для них величием, они продолжают саботаж истинных ценностей, заставляющий болезнью века называть то, что как раз является его благом, и пытаются свести это возвышение, эту жажду абсолюта к постыдным деталям. Так, в одном Журнале нам довелось прочесть, что нынешний духовный климат определяется «военной службой, сифилисом и нуждой»³. Можно только задаться вопросом, где автор этой шуточки (похоже, веселящей его одного) черпает силы, чтобы и дальше вещать и писать для породы, каковую он считает столь грубо приземлённой, что беспокоить её могут лишь сквозняки в казарме, шанкры и трущобы? По сути же – нельзя не отметить, – эта школярская хохма представляет собой беспредметную словесную игру, наподобие приведённого выше обращения к «Богу, вечной муке людей», которое надоедливым рефреном вбивали нам в голову, как раньше – фразочки типа «Эй, Ламбера не видал?» или «И волосатые же выдались раки!»⁴ Жонглировать словами труда решительно не составляет. Бога подгоняют к новой моде, но что такое Бог? Когда в одном из интервью Дрие ла Рошель заявляет: «Бог – это определённый реализм, оптимизм, вышедший из пессимизма»5, хочется ответить, что для тех, кто озабочен проблемами духа, понятия счастья или беды и, соответственно, пессимизма и оптимизма – величины незначительные. Наверное, три эти буквы, Б-о-г, ещё не освободились от того груза, который веками навьючивали на них, а потому вряд ли в состоянии нагонять нежную тень на сон людей, уставших от треволнений, но вместе с тем не способных стряхнуть типичную для французов метафизическую одержимость бараньей ногой с фасолью. Впрочем, когда тот же Дрие ла Рошель распространяется об ошибке сюрреалистов⁶ и признаётся: «так, живём помаленьку», пускаясь после этого примечательного открытия в славословия Любви и Богу, на ум приходит одна песенка, где религиозные атрибуты, осмысленные в духе реализма и оптимизма, обретают куда более возвышенное и благопристойное значение, если судить по следующему куплету-четверостишию:

Но вернёмся к нашим баранам – к нашей рационально-реалистично – позитивистски – неомистической критике. Черви, влюблённые в звезду⁷, при всех своих потугах на релевантность не способны оторваться от земли, где им, впрочем, живётся сытно и блестяще: они ещё слишком падки на некий эстетизм, безоговорочно верят напыщенным образам или слогам и, замирая в параличе под кирасами здравого смысла, в представлении о самих себе опираются на негатив бесплотного тумана – собственной мысли. Собственно, так дело обстоит со времени широко известного cogito ergo sum. Но даже если именно Декарт продемонстрировал нам способ присвоения интеллектуальной собственности, права на которую выглядят призрачнее притязаний на материальное достояние, как можно, вопреки повсеместному преклонению перед знаменитой фразой «мыслю, следовательно, существую», не осудить индивидуализм, закрывающий глаза на неуловимый, но от того не менее реальный диалог, на богатства наших неделимых владений, как равно и очевидную общность, коммунность духа (становящуюся бесспорной уже после нескольких конкретных встреч), а также его открытость, необъяснённую и необъяснимую, если каждый из нас замкнётся в себе, точно старая шлюха, осыпающаяся песком внутри тугого корсета. Примечательно, что в свободе и прогрессе этот индивидуализм видит лишь напыщенный от своей монолитности эгоизм. Так, нам приписывают иную семью, другую родину, чужую религию. Но в конечном итоге все, кто делает вид, будто подчиняются объекту – внешнему миру, который они называют объективным (так не хватает им веры в себя), – на самом деле возводят тюрьму для своей персоны, к которой питают мелочное, хоть и избирательное пристрастие. Болезнь века – всего лишь безропотная и словоохотливая скука тех, кто во имя здравого смысла или набожности опускает руки и таким отречением кичится. Благо века – основополагающий принцип той революции, к которой приходят люди, подчиняющиеся только духу.