Замки из папье-маше, открытые для посетителей-приказчиков на выходной, в субботу; фотоателье в предместьях; все принадлежности и аксессуары для путешествий и грёз, какими их с упоением рисует почти повсеместная претенциозная лень – вовсе не то, что придаёт аллеям сна их таинственный характер.

Мои грёзы лишены слов, образов; точнее, без них обходились те, что повлияли на меня, порой даже определили ход осознанной жизни. По ночам душу глухо заполоняет неясное состояние. Решающим по пробуждении остаётся воспоминание о внутреннем подъёме, конкретная причина которого в итоге неважна. Отыскивая или воображая затем места, людей, вызвавших кто ликование, а кто тревогу, я теряю само представление об этой радости и беспокойстве. Память о грёзе тогда ничуть не лучше бедекера. Не осталось и следа от того сокровенного изумления, которое, например, я, бодрствуя, испытал на пароме из Трувиля перед волнорезом в Гавре: никак не получалось уяснить, как складывались составлявшие его камни. От грёз я жду всепоглощающего оцепенения (и они с готовностью мне его даруют). Я вовсе не гурман: напиваясь, на форму бутылки не смотрю. Вино я сужу по хмелю.