Поскольку они кичатся грязной коростой прошлого, как допустить, чтобы эту гадостную окалину смело дыханием эволюции? Они мнят себя покорителями четырёх веяний духа, а в то движение, что унесёт их прочь вместе с последними отжимками, отказываются верить, поначалу из самонадеянности. Проиграв, они всё равно будут его отрицать – теперь уже со злости, в ярости от того, что вовремя не сумели с ним договориться.

Консерваторы не откажутся от консервации ни под каким предлогом. Они ни в чём не видят трагедии или поводов для отчаяния, им чуждо присущее Гераклиту подвижное восприятие мира: «В одну реку дважды не войдёшь».

Да и к чему в неё входить этим адептам зловония и телесного духа?

Раз вода течёт, они будут отрицать реальность воды. Если текущая вода изроет землю, они отринут и её. Так от отрицания к отрицанию идут идеалисты – те философы, что, по словам Дидро, «признавая известным только своё существование и существование ощущений, сменяющихся внутри них, не допускают ничего другого. Экстравагантная система, которую, на мой взгляд, могли бы создать только слепые! И эту систему, к стыду человеческого ума, к стыду философии, всего труднее опровергнуть, хотя она всех абсурднее»¹¹⁹.

Сколько бы эти существа, задёрнувшие собственные чувства занавесом отречения, захлопнувшие окна, через которые являлся им внешний мир, ни тешили себя уверенностью, что мрачный покой их гордыни не потревожит и малейший отголосок или отражение, каждая пора их кожи всё равно откроется навстречу нежданному контакту. Покрой они себя самой непроницаемой обмазкой – вселенную, от которой они отрекаются, всё равно воскресит память. Но им удобнее, сокрушаясь, играть в ромашку: уродовать себя, отрывая, точно лепестки, один за другим все сяжки восприятия. Под именем внутренней жизни их самодостаточность примется обожествлять изголодавшееся чувствование собственного тела. Предсмертный хрип всего, что они внутри себя обрекли на смерть от истощения, им кажется первым криком новорождённого.

Одна больная, годами не встававшая с постели, так как, по её словам, всё вокруг было белым – зима, покрывала, стены, постельное бельё, её руки, ночи, – в итоге заявила, что чувствует в себе движения души.

Соответственно, создания, лишённые (по собственной воле или нет) самых естественных ощущений, пускаются на поиски сверхъестественного, авторитетно комментируя – в утешение и на замену – глубинное эхо бесконечно малых частиц, которыми внешний мир неустанно бомбардирует их онемение.

Действительно, не случается ли нам порой вздрагивать прежде, чем до нас дойдёт шум, от которого мы и вздрогнули? Но в упоении собственными содроганиями идеалисты не придают шуму ни малейшего значения, либо ставят его в прямую зависимость от этой дрожи. Каждый из них выискивает подтверждение самого себя в том, что сумело просочиться сквозь слизистые оболочки, рецепторы, сетчатки и барабанные перепонки, настолько изнурённые или поднаторевшие в лицемерии, что делают вид, будто не заметили донесённого восприятием.

Сколь удивительными ни казались бы лунатику по пробуждении или со слов очевидца его прогулки над взметающимися вверх крышам, ступал он всё же по твёрдой материи. Более того: уверять, будто на своём пути он следовал за какой-нибудь неуловимой радугой, сомнамбула станет, заметив переливчатое отражение зари на черепице, по которой наш полуночник порхал ещё совсем недавно, сам того не зная.

Когда не слышен зов света, человек станет боготворить ночь, назовёт священным флюидом промозглый туман, в котором ни зги не видно. Собственно, стать клавесином, открытым всем ударам по клавишам, идеалист отказывается лишь из-за того, что в атавистическом ужасе шанс прозреть принимает за угрозу. Он занят только своими чувствами, но, по причинам метафизическим отказав им в пропитании натуральном, выстраивает себе немыслимые идеи и нереальную жизнь. Встречаясь, сталкиваясь, противоположности вряд ли смогут породить ту естественную, жгучую и мимолётную искру – личность человека.