Похоже, сойдя с лицейской скамьи, таким размышлениям всё охотнее предаются ангелочки из обеспеченных семейств. Но к чему останавливаться на частностях? Человека человеку волком делают общественные отношения в целом. Отсюда – кровавые комплексы поступков и идей.

Правосудие остаётся беспощадным и беспомощным, поскольку для него человек – к которому оно неустанно отсылает и которого порывается контролировать – лишён всякого активного смысла, превратившись в пассивный предлог, петлицу (сестру наименее приветливого арифметического знака, минуса), куда вставляется вырванный из обскурантистских клумб цветок оппортунизма. Впрочем, у садоводов лицемерия есть и другое название для самой удачной своей композиции – беспристрастность. Так король говорит о лилиях (одетых лучше Соломона, хотя не ткут и не прядут¹¹⁵) в эпоху, когда все ткут и прядут на него одного. Сегодня либерализм довольствуется воткнутой в лацкан искусственной петунией, чья резина быстро плавится в пылу пристрастных интересов и огне парламентских дебатов.

Уже и грязи-то как таковой нет – из твёрдых веществ остался лишь коричневатый налёт, пелена вонючей смолы на поверхности лужи, в которую, точно в песок, люди прячут голову: или хотели бы спрятать, будь у них голова.

При этом человек – в отличие от «зверя», с определения повышенный до существительного – несмотря на такую честь, никакой сущности в себе не несёт: ни рыба, ни мясо, даже не соус, по мнению гурманов, рыбу определяющий (и способный засосать всё тело, стоит в него спрятать голову).

От рыбы не осталось ни косточки, ничто не придаст форму этой абстракции, не вдохнёт жизнь в бесплотную тень, оторванную от тела. Общее восстаёт против частностей, частное ополчается на общности, а образовавшийся туман, Человечность, предаёт их обоих, оборачиваясь против Человека (с большой буквы, как породу или тип), а тем самым, изменяя и другому человеку, обыденному: неважно кому, мне, тебе, ей или ему.

Всё та же специфическая ограниченность, которую изобличал Энгельс.

Гуманизм во всех своих культурных формах и филантропических производных считал себя способным примирить самое размытое безразличие с аналитической страстью к деталям.

Человеческое существо не потрудилось примерить на себя наблюдение Аристотеля, относившееся к дому:

«Мы не можем принять, что есть некий Дом помимо отдельных домов»¹¹⁶.

Точно так же Ленин призывал «начать с самого простого, обычного, массовидного etc., с предложения любого: листья дерева зелены; Иван есть человек; Жучка есть собака и т. п. Уже здесь (как гениально заметил Гегель) есть диалектика: отдельное есть общее»¹¹⁷.

Вот почему ни частное, ни общее не вправе ставить себя над схваткой. Но куда податься мысли, если она выйдет из этой схватки, рассудить, разнять которую – как раз её задача?

Только вот уставы, эдакие лицемеры, гласят: нельзя быть одновременно судьёй и стороной в тяжбе. Им вторят мудрецы, чья премудрость породила такую дилемму: «Будь своим на каждой стороне, но каждой из них сторонись». Чего ещё ждать от цветистости анализа, его подстрекательств исподтишка… Судья (общее), с одной стороны, и тяжущийся (частность) – с другой, – делают вид, что друг друга не замечают. Несовместные вещи, непримиримые интересы, и последнее слово останется за самым несгибаемым – великим истуканом, Интересом Государства.

Неудивительно, тем самым, что в буржуазном государстве к юстиции, к ремёслам в области права как бы само собой стекается всё, что только может быть безмозгло, неприлично буржуазного, реакционного, ограниченного, неотёсанного и бессердечного: патриотическая молодёжь, королевские молодчики¹¹⁸.

Привилегированные классы автоматически делегируют своё право наказывать тем, кто сумеет лучше защитить их прерогативы. Одно утешение: ничуть не менее отвратительно выглядит жуткое дилетантство людей, в любом жизненном суждении напускающих на себя то же бесстрастие, которое аффектируют судьи и прокуроры: как будто в холодности больше истины, чем в пылкости.

Если весы Фемиды клонятся не в нужную сторону, она, не колеблясь, бросит на другую чашу меч, распятие или ещё какой предмет, которые оказываются так кстати, когда правым надо победить любой ценой.

Удивляться этим традиционным надувательствам, уже ставшим частью традиции, – чистое ребячество: мы видели, как врачеватели душевных страданий сумели обратить науку, которой поначалу сторонились и опасались, в бездонную кладезь, питающую дело империализмов, прогнивших идеалов, обскурантизма, религий и их отавы.