Преступность, неуклонно растущая среди сынов и дочерей благополучных семей (в чем можно убедиться, даже бегло пролистав газеты), выдаёт подспудную (как тайный фонарь у злодеев на лубочных картинках) потребность выпалить шрапнелью по толпе, втайне желая, надеясь, что рикошетом – бумерангом – зацепит и тебя.

Вместо того чтобы ополчиться на родные жилища, куда уходят корнями не только они сами, но и их ярость, юные ассасины-буржуа заплутали на человекоубийственном пути, рассчитывая при помощи насилия добиться скорее не выгоды, а кары.

Метя в случайных жертв, ранят они только себя. Истинными жертвами резни становятся не случайные прохожие, а сами убийцы. Соответственно, душегубства, ведущие их на эшафот, – всего лишь суицид по доверенности.

Первый такой пример – самый сложный, но и самый удачный: Лафкадио из «Подземелий Ватикана»¹¹². Для наших критиков он стал тем-кто-совершил-беспричинное-убийство. По-моему, они просто обознались: за зверя с беспощадным разумом приняли плод самого бережного в своём пестовании садоводства. Сын содержанки, он, разумеется, на несколько голов выше своих ровесников и младших современников, чьи родители сочетались законным браком. Но Жид прекрасно понимал, как перед шармом Лафкадио будут млеть от любви (осознанной или подсознательной) его читатели и читательницы. Под касторовой шляпой, которой по моде 1912 года венчает героя автор, кроется лицо с редким, загадочным выражением, вызывающим в памяти цветы тех растений, что, презирая почву и поставляемое ей пропитание, жаждут пищи воздушной, невесомой.

На самом деле есть свой вес и у воздуха. Невесомым, неуловимым мы называем не то, что отказываются регистрировать весы – а то, что мы не в состоянии взвесить. Весомость Лафкадио, его очарования и влияния на людей заключена в сексе. Он – эталонный килограмм системы мер, где базовая величина – член, его собственный эрегированный член. Собственно, не считают ли жестокость основополагающей чертой мужчины? Что же до железных дорог с их неизбежной тряской, хорошо известно, как они влияют на пенисы подростков и взрослых. Лафкадио молод, а попутчик, которого он сбрасывает с поезда – далеко нет. Его поступок, тем самым, можно истолковать как жест Эдипа, и сравнение тем более обоснованно, что Эдип становится преступником в ходе путешествия, символизирующего движение, которое в обоих случаях означает напряжение вирильных сил.

Отец, старший – это общество как таковое. Со времён Фрейда реакция сына всем знакома.

Таким образом, писатели конца XIX – начала XX века и самые дорогие им персонажи пришли к своему окрашенному анархизмом дилетантству вовсе не путями чистого интеллекта, как бы ни пытались они в том нас убедить. Жид никак не собирался облицовывать повороты сюжета резонами апостериори. Он выбрал необъяснимое. Но поступки Лафкадио, которого ждёт если не гильотина, то уж точно насильственная смерть, обусловлены – как и у скатывающегося в конформизм Барреса – всё тем же фоном сексуального раздражения. Первый превращается в неотразимого убийцу, второй – в прохудившийся зонт. Но обоих можно упрекнуть в том, что Бретон ставил в вину Барресу на учинённом тому “Litterature” судебном процессе¹¹³: шарм и обольщение он пускал в ход там, где они должны быть решительно исключены.

Столкнув на рельсы невзрачного человечишку, Лафкадио бросал вызов обществу – вызов половинчатый, литературный. Через это проходил и Уайльд: привнести гений в жизнь, талант в творчество. Гений в жизни – читай: полная безнаказанность. Свобода наперекор. Но, идя наперекор, надо быть готовым к столкновению, порой смертельному. Лафкадио знает: ничем хорошим дело не кончится. Однако мазохизм неотступно следует за садизмом, и при всех своих кошачьих качествах герой предстаёт скорее не кошкой, которая забавляется с мышью, а мышкой, задирающей кота, чтобы тот расцарапал её, убил, сожрал.

Прочие же, не годящиеся Лафкадио в подмётки, месят башмаками глину посредственности, с концами увязают в ней – но тем упорнее идут навстречу наказанию. Когда приходит час, они не пугаются, не бунтуют, смиряясь с тем, что в их лице поражён будет весь класс, сознание которого догадка озаряет только для того, чтобы пролить свет на бесчинства, позволившие ему существовать и выживать.

У тех, кто стал клавесином самых тошнотворных привилегий, из-под клавиш льется такая фальшь, что уже одни эти преимущества превращают их в сбоящие несуразные машины, из семейного лицемерия штампующие убийства по случаю.

На заре, прежде, чем отправиться на гильотину, они отмахнутся от стаканчика рома, но набожно прослушают мессу – ис лёгким сердцем взойдут на эшафот. В полном соответствии с заветами Христа, не жалея сил, они после первой пощёчины непрозорливого раскаяния решили не подставлять другую щёку (что показалось бы им недостаточным), а дали отрубить всю голову.

За такое капитальное обрезание, полагают они, им уготован Рай. Придётся довольствоваться каторгой – прямая дорога к воскресению. Но многие предпочитают искупление полное и немедленное, как тот молодой пижон, убийца ювелира с улицы Моцарта, решивший не оспаривать приговор в кассационном суде¹¹⁴.

С точки зрения классовой психологии буржуа, Франция, тем самым, предстаёт сестрой-близняшкой России Достоевского. Преступление и наказание, преступление ради наказания.

Конечно, газетчики не преминут заметить, что родители-то, меж тем, подали этим кровососам достойный пример. И действительно, папаша добился всего сам, работая в поте лица. Если не изменяет память, он служил бравым кондитером и отошёл от дел, сколотив приличный капитальчик. Из-за поганца-сына патриарх быстро угас, не снеся зрелища тающих финансов после сорока лет поднимавшегося теста. Мать же, не будет преувеличением сказать, слыла воплощением рачительности.

В кого ж тогда пошёл такой мот, такой стервец?

Поговаривали, что деньги у нашего прожигателя жизни не задерживались, тогда как в семье они буквально прилипали к рукам.

И ради чего жил этот альфонс? Автомобиль, шёлковые сорочки, его цыпочка, коктейли и проч., и проч. Мы видели, до чего он дошёл, когда на всё это перестало хватать денег. Его жизнь была обусловлена системой социальной несправедливости, выстроенной на потребу таким, как он. Другой, помозговитее, доил бы её и дальше, ведь недаром мудрость гласит: деньги расходуй, как радетельный отец. Но какое там! У этого одно место скипидаром намазано, и каких он только глупостей не вытворял, чтобы перестало жечь.

Из хорошей семьи, он не верил ни в семью, ни в объединявших её пенатов. Время семейного очага, как и огненный век, осталось в прошлом – но эпоха банкнот и ассигнаций никуда не делась.

Центром священного круга, ядром ячейки общества стал фамильный сейф. Убери его – опустоши кассу – и у среды не станет середины, одна посредственность, ещё один бедняга, двинувшийся по оси. Потерпи он лет пять, и, с минимумом литературного дарования, смог бы, подобно прочим, состряпать из своей тревоги складный романчик. Но его больше занимала механика. И потом, на дворе-то кризис. Значит, всё пропало. Остаётся только съездить гаечным ключом по черепу ювелира – и ликвидность, хотя бы временно, восстановлена, на сколько уж там её хватит. Ну, а поймают – отвечу. Маэстро, танго исполнения желаний! Метрдотель, шампанского!