Поскольку выражения такого пошиба стали расхожей монетой, легко вообразить, в результате каких незавидных практик любовь могла настолько скукожиться в представлении мужчин, что костылями ей призваны стать подобные эпитеты.
Собственнический раж и в самом дорогом создании упорно видит лишь объект обладания. Разумеется, фразы наподобие «Ты моя, безраздельно» и, в ответ, «Я твоя, возьми меня» могут стать рефлекторными возгласами высшего наслаждения, только если неравенство раз и навсегда узаконено в паре и принято обеими её составляющими. Отсюда и идея любви как рабства, которая со всем предполагаемым раскаянием хозяина-терзателя и обидой рабыни-жертвы быстро становится любовным адом. Как тут обойтись без обжигающих фраз:
Теперь за всех, кому я причинил мученья,
Мне душу тяжкие терзают угрызенья55.
Несмотря на тон благородной древности, этот огнеопасный двенадцатисложник решительно попахивает палёной свиньёй.
Единение, в котором отказывают друг другу два существа, в свете их горячечного отчаяния предстаёт запретом, снять который может лишь – и не для мира сего – благость таинства.
Бал правят Ментенон56 и иже с ней: да и то эти ушлые сплетницы, несмотря на социальный и религиозный конформизм, могут рассчитывать исключительно на морганатические браки. Вдова Скаррона, инструмент для облагораживания Людовика XIV – как сам он был инструментом для облагораживания Бога: эта пара прекрасно иллюстрирует всю цепочку порабощений.
Хамелеон идеализма в самых разных его проявлениях неизменно заставляет каждого мыслить и поступать, точно ноумен в царстве феноменов. Но даже те, кто мнит себя несокрушимым монолитом, всё равно рассыпаются в плеске призрачных отражений.
Аристократичный импрессионизм: под мазнёй – ничего живого. Царство подмастерьев. Да и мастера, хозяева – чего? Самих себя, звучит в ответ: мы овладели собой – и всей вселенной, самодовольно заключают они с корнелевскими интонациями, хотя на деле владеют от силы одной из тех частностей, для познания которых, по словам Энгельса, «…мы должны вырвать их из их естественной или исторической связи и исследовать каждую в отдельности по её свойствам, по её особым причинам и следствиям и т. д.»57.
Но приспособленческий индивидуализм быстро превратил такое вынужденное иссечение в сакральную ценность.
Выделяя для изучения элемент из единого целого, вскоре начинаешь видеть в этой частичке самостоятельную жизнь – и, соответственно, считать её первостепенной, а то и безраздельно властвующей над некогда вмещавшим её целым: поскольку из общности человек выделяет прежде всего самого себя, ясно, кому будет уделено больше почёта. В том же, что касается общих идей, мы чаще всего имеем дело с диктатом фрагмента, определяемым чужой волей и частным случаем. Нет такого штукаря, кому холмик его ничтожного умения не виделся бы величавым пиком, а собственная скромная персона – светилом целого Человечества. Каждый считает свою прихоть истиной в последней инстанции: в зависимости от того, куда подует ветер, это либо распоясавшееся наплевательство, либо махровый фанатизм – кстати, на распутье таких крайностей оказываются многочисленные Хлодвиги, которых первый попавшийся епископ убеждает сжечь то, что они до сих пор обожествляли, и обожать то, что сожгли58.
Но никогда ни у кого не будет в дефиците высокая самооценка. Завзятый простак самой выдающейся своей чертой сочтёт именно простоту. Никто не рискнёт примерить на себя обезоруживающе прямое признание Фейербаха: «Психологическим объектом служу я самому себе, а физиологическим – другому»59.
Энгельс писал: «Разложение природы на её отдельные части, разделение различных процессов и предметов природы на определённые классы, исследование внутреннего строения органических тел по их многообразным анатомическим формам – всё это было основным условием тех исполинских успехов, которые были достигнуты в области познания природы за последние четыреста лет. Но тот же способ изучения оставил нам вместе с тем и привычку рассматривать вещи и процессы природы в их обособленности, вне их великой общей связи, и в силу этого – не в движении, а в неподвижном состоянии, не как существенно изменчивые, а как вечно неизменные, не живыми, а мёртвыми. Перенесённый Бэконом и Локком из естествознания в философию, этот способ понимания создал специфическую ограниченность последних столетий – метафизический способ мышления»60.
Эта специфическая ограниченность присуща и нашему времени: метафизический способ мышления безраздельно правит в капиталистическом мире, где власть предержащие знают, что нужно разделять, чтобы властвовать. Собственно, не в целях ли такого овладения собой человек подразделяет себя на тело и дух[4], дробя затем последний на множество категорий, каждая из которых по очереди принимается командовать остальными, тогда как на деле друг без друга они беспомощны. Разум изменил духу, и длилось это предательство до тех пор, пока дух, решив не жертвовать целым ради части, восстал против разума61.
Бретон уже в первом манифесте сюрреализма 1924 года заключил: «Абсолютный рационализм, по-прежнему остающийся в моде, позволяет нам рассматривать только те факты, которые непосредственно связаны с нашим опытом. Логические цели, напротив, от нас ускользают. Вряд ли стоит добавлять, что и самому опыту были поставлены границы. Под предлогом прогресса из сознания сумели изгнать все, что – заслуженно или нет – может быть названо суеверием, химерой. Похоже, что лишь по чистой случайности не так давно на свет была извлечена и та – на мой взгляд, важнейшая – область душевного мира, к которой до сих пор выказывали притворное безразличие. В этом отношении следует воздать должное открытиям Фрейда. Опираясь на эти открытия, стало наконец оформляться и то течение мысли, которое позволит исследователю человека существенно продвинуться в своих изысканиях»62.
Здесь Бретон пересекается с Гегелем, по мысли которого «…не вина рассудка, если не идут дальше этого. Именно какое-то субъективное бессилие разума допускает эти определённости…»63
Субъективизм, классической или романтической закваски, всегда найдёт способ превознести такое субъективное бессилие до небес. Существо отождествляет себя с мыслью и в ней прежде всего видит смысл своего существования. Мыслю, следовательно, существую стало краеугольным камнем всех воздушных замков. У Республики, убеждён г-н Тибоде, три лика. Точно так же реализм, индивидуализм и идеализм предстают тремя головами любви к самому себе, самолюбия – или любви чистой, как принято говорить64, словно другая, подлинная, единственная, бывает грязной.