В итоге мы бросаемся приукрашивать – себя самих и ту пыль мыслей и идей, что выметены нами из жизненного контекста, присваивая их, оценивая лишь по готовности стать нашими.

Нагромождение типизаций, напоминающее о метафоре селёдки в сардинной банке.

Маниакальная страсть к анализу, противопоставив человека той среде, из которой она себе на гордость его и вырвала, начинает действовать затем против самого человека. Гегель в своё время высмеял то, как в духе видят лишь мешок способностей⁶⁵. Великая мудрость диалектики не совладала с этой дробной мелочностью. Запертая в себе, непроницаемая для остальных, личность в итоге лишена чувства целостного, нерушимого. Всё в ней рассыпается, разваливается, однако разъятые части липнут к инструменту, к методу, который отделил их друг от друга, срастаясь в результате с метафизическими рашпилями и аналитическими коловоротами.

Не говорят ли порой, что английская королева проглотила свой зонтик, дабы поразить подданных невероятной прямотой осанки и, соответственно, величием? Каждая часть умственного целого находит себе место в карнавале самых уродливо сросшихся мифологий.

И во всём этом ни следа предлогов, символов – или, по крайней мере, хотя бы поводов бежать быстрее, – пышных атрибутов мужественности, на поиски которых во времена язычников соизволили бы, как подобает, отправиться сирены, кентавры и фавны. Интеллект, что твоя рыба-пила, кромсает каждого, кто попадётся под руку, беззаботно пощёлкивая зубами.

Если человек наделён по рождении определённым способом выражения, жизнь будет и дальше толкать его на тропу этого метода, выстраивая вокруг барьеры без права преодолеть их в чисто формальных поисках – и то, если предположить, что он окажется радикалом, не побоявшимся новизны в тесной клетушке самосовершенствования.

Так, в некоторых суеверных семьях заведено одевать младших в белое и голубое. Детей, чья свобода в области цветов ограничена палитрой Девы Марии, можно, не злоупотребляя метафорическим доверием, назвать символами того притеснения, что стреноживает истинное призвание: оно предстаёт уже не свободой идти своей скромной дорогой к новым горизонтам, но запретом сворачивать с этой дороги (каковая, кстати, неизбежно заводит в тупик).

Можно сколько угодно считать себя первооткрывателем, рано или поздно всё равно упрёшься в теории смерти, лицемерно загримированной в цвета жизни: смерти, мудрость которой неустанно превозносится – как будто заслуга трупа в том, что он не отплясывает жигу.

В конечном счёте, чувства предстают не симфонией единых в своём разнообразии лучей света, а орнаментом из разрозненных деталей, где одна яркая точка затмевает остальные – выложи глаза художника на блюде, они останутся глазами этого художника: то же с ушами музыканта, если отсечь раковину со всеми её придатками и поместить в шкатулку с ватой.