Не может быть, что мы с тобой враги,

что между нами недоверье, злоба…

Не объясняй, не обещай, не лги.

Никто не виноват и виноваты оба —

не всё ль равно?

Я так боюсь разлуки,

какой бы ни был ей положен срок.

В любви закона нет, о смерти нет науки.

Есть только ряд случайностей – и рок.

Прости. Нет больше времени, нет силы…

Кому пишу я… Мы с тобой враги.

Я буду ждать тебя – не только до могилы, —

я буду ждать…

И в праздник Всех Святых

услышу, может быть, твои шаги,

с печалью мертвых и тоской живых.

Сметает ветер листья хлопотливо

с деревьев, с тротуаров и с моста…

Здесь кто-то шел, согнувшись, торопливо.

Кого-то поглотила темнота.

Не виноват растерянный прохожий

– в делах, в любви на всех других похожий, —

что не успел предупредить конца.

Не знает он, как тяжелы сердца

в молчанье, в одиночестве, в гордыне…

Свистки. Прожектор над ночной рекой.

Сошлась толпа. Молись за упокой

души того, кто звал тебя в пустыне.

В бессоннице услышанное слово

встревожит – и совсем прогонит сон…

Как чей-то слабый крик, как стон больного,

как милого больного стон.

Пойми, ведь мы соседи по палате

и суждено нам рядом умирать.

Мне часто кажется: вот ты седой, в халате,

Придешь и сядешь на мою кровать,

и ласково руки моей коснешься,

заговоришь по-старому опять.

Твой голос не нарушит тишины,

смягчит улыбка взгляд упорных глаз…

Мне кажется, что оба мы больны,

что ты поймешь и, может быть, вернешься

в последний день…

в последний раз.

Мне кажется, что, даже умирая,

я буду повторять бездарные слова

о том, что революция права…

И что создание земного рая

совсем не праздная мечта.

О том, что есть неравенство в страданье,

что заслоняет небо нищета…

Я буду повторять в бреду, в полусознанье

и то, что равнодушие есть грех

единственно неискупимый…

Мне кажется достойной доля тех,

кто с жизнью не в ладу, но кто легко умрет

за этот мир – враждебный и любимый, —

не принимая вечности в расчет…

Сорвется с ветки где-нибудь в глуши

сожженный солнцем яркий лист осенний —

я ничего не знаю о спасенье

его или моей души.

Как листья с деревьев, давно облетели

предлоги для грусти, обиды, тревоги,

Осталась рутина рабочей недели —

будильника вкрадчивый звон,

вагоны подземной железной дороги,

газета в холодной вечерней постели

и всё углубляющий сон.

Осталось доверие к миру больному,

который спасет красота.

Растаяла грусть по небывшему дому,

исчезла о счастье взаимном мечта.

Остался закон: за услугу услуга.

И память о том же, о тех же. И те же

следы вдохновенья в минуты досуга,

как отзвук былой тишины.

Остались – но тоже становятся реже —

короткие, добрые письма от друга

из дальней соседней страны.

Есть в дружбе чудо откровенья.

В ней память о добре и зле,

как отблеск неба на земле.

В любви же нет проникновенья —

кто любит, тот нетерпелив.

Любовь изменчива, как море:

прилив, отлив, опять прилив…

Но сколько тишины во взоре

и мудрости в улыбке тех,

кто нам прощает и успех,

и неудачу. Кто подчас

не верит нам – но верит в нас.

Мы до утра беседуем опять…

Ты опускаешь голову на грудь

и доверяешь мне свою усталость.

Мне так хотелось бы тебя обнять,

развеселить, утешить чем-нибудь…

Ведь эта согревающая жалость

и юмор наш – ведь это, не забудь,

всё, что от прошлого осталось.

В ноябре, в тишине воскресения,

ты придешь – сам не зная зачем.

Принесешь мне фиалки осенние

или яркий пучок хризантем.

Я рукою по-женски привычною

к изголовью поставлю цветы.

На соседнюю койку больничную

со смущеньем оглянешься ты.

Ни упрека. Ни слова законного

о томлении дней и ночей…

Только вдруг, как от света оконного,

как от солнечных ярких лучей,

засияет палата убогая,

боль отпустит, жар сразу спадет.

Я ждала тебя с верой, тревогою —

так лишь сердце покорное ждет.

Так рождается песня несложная…

А за песню простится и грех,

и мечта моя неосторожная

о такой же любви, как у всех.