Ночь надвигается тенью лиловой.

За кисеей занавески, в окне,

словно на страже, бутылка во льду…

Я не надеюсь и всё-таки жду.

Елку зажгли у соседей в столовой,

свет отразился на белой стене…

Если бы, если бы в это мгновенье,

помня о том, что сейчас Рождество,

ты постучал и вошел в эту дверь

– это возможно, подумай, поверь, —

я б улыбнулась, скрывая волненье,

и не сказала бы ничего.

О незаслуженной боли недавней,

об одиночестве памятных дней,

если ты спросишь меня, я солгу…

Голубь, сидевший на свежем снегу,

вдруг встрепенулся и скрылся за ставней.

Стало как будто еще холодней.

Всё продолжалось и после потопа.

Новыми силами, новой любовью

жить продолжала земля.

Гибла, опять возрождалась Европа.

Множество раз орошенные кровью,

вновь засевались поля…

Красился дом, уцелевший в пожаре,

и убирался на улицах снег…

После потопа был Ноев ковчег.

Ночь, как бывало, в накуренном баре,

в рюмках коньяк, словно крупный янтарь.

Снова подходит к концу календарь…

Так же протяжно звучат на гитаре

жаркие песни сухой Андалузии.

Люди чужие знакомы давно —

те же признания, те же иллюзии…

Дождь исступленно стучится в окно.

Всё в этом мире и смертно, и вечно,

всё ограничено, всё бесконечно.

Всё произвольно – и всё суждено.

Смеркается. Праздничный кончился день.

Но сумерки, сумерки длятся.

По комнате движется зимняя тень,

а небо не хочет сдаваться.

И это широкое зарево в нем,

как будто бы воспоминанье о том,

какие бывали пожары…

Зажегся огромною елкою дом,

шумят по-ночному бульвары,

и жестко блестит неподвижная Сена…

Как медленно произошла перемена…

Никто не заметил, как сузился круг,

прошли безболезненно страшные сроки.

Тебе завещаю, потерянный друг,

и эти тяжелые строки,

и их породивший счастливый испуг…

И веру в погибшее дело мое,

в мираж одиноких стремлений,

и легкость – почти уже небытие —

в покое моих воскресений.

Смеркается. Будет смеркаться всегда,

часами, годами, веками,

пока не взойдет над вселенной, над нами

рождественской правды звезда.

В нарядной витрине холеные розы

и елка в густом серебре.

Течет по стеклу ручейками вода —

холодные, крупные слезы.

Как празднично и как темно в декабре.

Торопятся все – неизвестно куда…

А там, возле моря, есть домик с верандой,

в нем пахнет смолой, эвкалиптом, лавандой.

Там люди живут без усилья, без позы.

Там даже и в зимнее время светло…

И бьется, как птица крылом о стекло,

мистралем гонимая ветка мимозы.

Такая тишина кругом,

как будто мир смертельно болен

и спит тяжелым чутким сном.

Вдали, в блестящей снежной вате,

как елочные украшенья,

часы туманных колоколен…

К чему теперь мечты пустые,

когда так близок час решенья

и помнишь только о расплате…

Как будто силою внушенья

рванулись стрелки золотые

на ярко-синем циферблате.