Я радуюсь осенним дням в Париже,

как будто мне их кто-то подарил,

Уже развязка с каждым часом ближе,

а сколько новых чувств, желаний, сил.

Какое небо, друг мой, и какою

надеждой полон вечер в октябре…

Так жизнь любить – и уходить с тоскою

о разделенности и ласковом добре.

Как щедро льется солнце, догорая…

Пусть я сдаюсь в бессмысленной борьбе

за право жить – я вспомню, умирая,

о праве только на любовь к тебе.

Прощаю всё – тоску и униженье,

благодарю за позднее тепло,

как прежде (ведь и это достиженье),

не зная злобы – и не веря в зло.

Самоубийца в час разлуки

не меньше любит жизнь, чем тот,

кто счастлив, праведно живет,

не зная настоящей скуки.

Кто их измерит, эти муки

за неоконченным письмом,

перед раскрытым в ночь окном?

Кто судит, по какому праву,

того, который пьет отраву

и этим искупает грех:

наверно, свой – быть может, всех.

Двенадцать месяцев поют о смертном часе…

А жизнь по-новому, как осень, хороша.

В ночном кафе, на вымершей террасе,

в молчаньи пьем и курим, не спеша.

Куда спешить нам… Вечность наступила —

мы даже не заметили когда.

Исчезли дни. Слились в одно года.

Лишь в смене месяцев по-прежнему есть сила

и безутешность памяти земной…

Минувшее – как темная звезда

в огромном небе, залитом луной.

Пила, любила, плакала и пела…

Чей это образ – неужели мой?

Ведь мне хотелось только одного:

полезного, живого дела,

которое, как друг, старело бы со мной,

любимого… но не было его.

Синеют вены на руке сухой…

А жизнь без остановки пролетела,

как поезд мимо станции глухой.

На что похожа смерть? Не знаю: на полет

или падение…

На пламя или ночь…

На боль или забвение…

На снег, на кровь…

Я знаю только, что, когда твой час придет,

я не умру с тобой и не смогу помочь…

К чему тогда моя любовь?