Помню жестокие женские лица.

Жар иссушающий. Страх.

Как человек, поседела столица

в несколько дней, на глазах.

Долго над ней догорали закаты.

Долго несчастью не верил никто…

Шли по бульварам толпою солдаты —

в куртках, в шинелях, в пальто.

Не было в том сентябре возвращений

с моря и гор загорелых людей.

Сторож с медалью в аллее осенней

хмуро кормил голубей.

В каждом бистро, обнимая соседа,

кто-нибудь плакал и пел.

Не умолкала под песню беседа —

родина, слава, герои, победа…

Груды развалин и тел.

Может быть, нам это вместе приснилось

(благодарю за участье во сне),

а наяву ничего не случилось

в нашей сиротски любимой стране.

Правда едва ли бывает такою

(так, что нельзя прикоснуться рукою,

всё рассыпается в мертвой пыли).

Правда была бы богаче, печальней.

Так не уходят, как эти ушли…

Чайки кружились над белой купальней,

ласково флаг развевался вдали.

Море вечернее двигалось к югу

и возвращалось назад к берегам…

Мы ни о чем не напомним друг другу

и ничего не доверим словам.

Не надо поздних сожалений,

упреков совести не надо,

не верь жестокому уму.

Верь, безотчетно верь тому,

чему живое сердце радо, —

поля в сиреневом дыму,

по золотистому холму

ложатся молодые тени

лучистых легких облаков…

Не надо трудных объяснений,

изысканных и горьких слов.

Нет прошлого у нас с тобою,

но есть дарованный судьбою

сентябрьский, яркий, страстный цвет.

Должно быть, воля есть Господня

и в том, что опоздал ответ,

и в том, что я люблю сегодня

всей силой страсти и смиренья,

накопленной за столько лет…

Есть настоящее мгновенье —

что в том, что будущего нет?..