В сумерках я просыпаюсь с привычною

неумолимой тоской по тебе…

Небо проходит над крышей фабричною,

туча огромною куклой тряпичною

словно застряла в трубе.

Снова страницы вечерней газеты…

Кончилась в Индокитае война,

падает золото – слитки, монеты,

мужа убила в припадке жена,

скоро появится новая мода,

месяц продлится плохая погода…

Длится, продлится – а счастья всё нет.

Ночь, неизбежная ночь надвигается.

В окнах фабричных уже зажигается

синий, больничный, волнующий свет.

Нужно терпение. Было терпение…

Кто говорит, что не сходят с ума с горя?

Ведь завтра опять воскресение,

значит, и завтра не будет письма.

Лишь мысль об одном постоянна

на фоне расплывчатых дум.

Далекий, как шум океана,

доносится улицы шум…

Раскаты внезапного грома

откуда-то издалека.

Над крышей соседнего дома

светлеют уже облака…

Июльская ночь коротка.

Июльская ночь бесконечна,

не спится, и думаю я —

измена твоя глубоко человечна,

но как ограниченна, пусть высока,

суровая верность моя.

Я привыкаю к безразличью скуки —

не задевает то, что видит глаз.

Но почему-то запахи и звуки,

как в юности, тревожат каждый раз.

Мотив знакомый ранит на лету.

Доносит ветер запах лип в цвету —

и сердце бьется снова…

бьется слепо

и яростно – как пойманное в сеть.

Вся жизнь прошла в хмелю…

Нелепо

мечтать о том, чтоб трезво умереть.

Сверкает, как стекло, вода потока,

белеют лилии на берегу…

Вся мудрость и поэзия Востока

не скажут мне: кто у кого в долгу —

жизнь у меня, я у нее… На что же

мне эти аллегории нужны?

В них всё на декорацию похоже:

тушь неба ночью, серебро луны…

Не отзовется на болезнь, на старость

(слабеет зрение, дрожит рука),

на горечь, одиночество, усталость —

свист соловья и шепот тростника.