Это было в памятном июне

в девятьсот сороковом году.

Светлой ночью – было полнолунье —

поезд обстреляли на ходу.

Раздавались возгласы и стоны

в словно обновленной тишине,

и лежали мертвые вагоны,

как тела убитых, на спине.

С легким треском рассыпались пули,

мирно, как кузнечики в траве.

Страх совсем исчез – не потому ли,

что в опустошенной голове

промелькнула мысль, как предсказанье:

сразу умереть не всем дано,

мне с тобою суждено свиданье,

долгое терпенье суждено…

Это было страшной ночью, летом.

Путь был залит ярким лунным светом.

Люди, лошади, орудья притаились

на пригорке в маленьком лесу…

Жизнь проходит. Предсказанья сбылись.

Я воспоминание об этом

бережно до гроба донесу.

Благодарю тебя. Случайный твой ответ

мне кажется незаменимо нужным.

Пусть он правдив, как смерть, неумолим, как свет

над горизонтом дальним, летним, южным —

в нем сила нерастраченной мечты.

Благодарю за то, о чем не помнишь ты:

прощанье в полном мраке города пустого,

сирены с моря, как призыв к мольбе…

Я не люблю тебя, как любишь ты другого,

но постоянно помню о тебе,

кого бы ни случалось мне любить.

Благодарю за то, что мне дано хранить

воспоминание о вере в совершенство…

И, может быть, за то, что так благодарить —

такое униженье и блаженство.

Нет, не люби меня. Здесь говорит со мною

преображенный юною луною

знакомый берег юга.

Я слушаю его, как опытного друга.

И не жалей меня – всё очищает пламя.

Горит Европа с четырех концов.

А там, в морском тумане, бьется знамя

над крепостью британских островов.

И не пиши мне. Я не жду ответа.

Со мной навеки – мир или война —

вся нелюбовь твоя…

Она сильнее света,

светлее грусти и грустнее сна.

Внимая ужасам войны…

Но здесь не слышно шума боя.

Лежит ковром густая хвоя —

мир провансальской тишины

и зачарованного зноя.

Мир летних будничных забот…

Но сердце слышит. Сердце ждет.

К чему оно стремится снова,

к какой борьбе опять готово,

о чем тоскует по ночам,

внимая ужасам и снам?

Век Неизвестного Солдата,

кто смел предать твою печаль?

Кто мог поверить, что не жаль

всех уходящих без возврата…

В зловещей яркости заката

уже мерещится мистраль.

Как от гадалки предсказаний,

все вы хотите от меня

ошеломляющих признаний…

Но то, как жизнь учила нас,

из года в год, день ото дня,

неутомимо каждый час, —

не перескажешь всё равно.

Да, было: узкая кровать

и за решеткою окно

(высокое – нельзя достать).

На крыше голуби слышны…

Зачем летят они сюда

подслушивать, тревожить сны

всех осужденных до суда?

А женский голос за стеной

поет свободно, без стыда,

о том, что сделала со мной,

о том, что сделала с другими

(навеки, до конца чужими)

неумолимая мечта…

Не важно – эта или та.

Огнем холодным, синеватым

горели люстры фонарей

на площади. А у дверей

посольства, с видом виноватым,

толпа взволнованно молчала.

Все ждали чуда в эту ночь,

хоть знали с самого начала,

что поздно, что нельзя помочь.

И что им в том, что осудили

чужих людей, в чужой стране…

В необъяснимой тишине

разъехались автомобили

полиции. Приотворилась

внезапно дверь и вновь закрылась.

И по толпе в одно мгновенье

как током пробежала дрожь

сочувствия и возмущенья…

Пусть в каждом лозунге есть ложь,

но нет и правды без пристрастья.

Где вера есть – она слепа.

На бальной площади Согласья

в холодном свете фонарей

казалась жалкою толпа

идущих по домам людей.