Иди, мой друг. Господь с тобою.

Прости. Иди своим путем.

Я с несговорчивой судьбою

останусь. Долго ли теперь…

Мелькнуло небо голубое

улыбкою перед дождем

и скрылось…

Мне не счесть потерь.

Не счесть надежд и вдохновений,

непостоянных, как февраль,

стыдливых, как прикосновенье,

как слезы тех, кого не жаль.

Кто их узнает, эти складки

морщин у светлых глаз твоих?

Иди без страха, без оглядки

(дождь притаился и затих).

Разлука будет вечно длиться.

Но вечность не страшнее дня,

в котором нечему случиться…

Прости. Я научусь молиться

за тех, кто не любил меня.

Защищенность комнаты ночной

– с улицы глухое грохотанье —

это жизнь, а за твоей стеной

смертников бессильное метанье.

В темноте как будто пульсом бьется

мысль без слов – она слышна в тиши.

Суть твоей, такой живой души,

кажется, мечтанием зовется.

Ты ведешь с собою разговор

иногда часами, до рассвета…

В отраженье деревянных штор

чередуется полоска света

с очень ровною полоской тени.

В полном одиночестве своем,

чуждый всем – ты близок мне во всём,

где надежды нет и нет сомнений.

С непостижимой уму быстротой

в памяти стерлись война и победа.

Стихла тревога, заглохли восторги…

В Англии умер Георгий Шестой,

добрый Георгий.

Завтра хоронят монарха (и деда,

мужа и сына, брата, отца).

Завтра взойдет на престол королева

Елизавета…

Это история – нет в ней конца.

На фотографии, первая слева,

женщина в трауре. В скромной печали,

в будничной, вдовьей, покорной тоске.

Еле сквозит из-под черной вуали

профиль еще молодого лица…

А под перчаткой, на полной руке

два обручальных кольца.

Если это последние слезы,

если это прощальная весть,

значит то, что любили мы, всё-таки есть.

На камине осыпались чайные розы

грудой мягких, живых лепестков…

А напротив, в отеле, за каждым окном

обрывается счастьем коротким и сном

суета и тоска бедняков.

Если можно простить, умирая,

если сердце щадит нищета,

значит то, чему верили мы, не мечта,

не обман, а сложнейшая правда – такая,

о которой по-своему помнит поэт.

Одинокий фонарь, как луна среди туч,

и сквозь шторы потертые падает луч

на прозрачный, как призрак, букет.

Кладбища… дороги… океаны…

Из портов исчезли корабли,

скрылись в облаках аэропланы,

и в чужие города и страны поезда ушли.

Сколько хоронили, провожали,

сколько было памятных утрат…

Сколько раз сливались с небом дали

и бледнел закат.

Но когда я расстаюсь с тобою

– сколько было этих вечеров, —

я с тоской прислушиваюсь к бою

башенных часов.

Каждый раз от страха расставанья

– и откуда этот страх возник —

вместо слов, простейших слов признанья,

вырывается со дна сознанья

только жалкий крик.

Эти слова относились ко мне,

может быть даже к тебе относились.

Мысли – и, кажется, чувства – двоились,

небо светлело в широком окне…

И говорила о нашей судьбе

шепотом быстрым цыганка, гадая.

Что она знает? Совсем молодая,

в огненном платье, с наивным лицом…

Хлопоты, деньги, дороги, разлуки.

Бубны. Казенный (к чему это) дом.

Черная дама – как сердце забилось…

Карты тасуют красивые руки.

Счастье? Мелькнуло в колоде и скрылось

под злополучным тузом.

Эти слова и ко мне относились,

может быть, не до конца, не вполне…

Эти слова относились к тебе.

Мы не заметили и покорились

каждый своей одинокой судьбе.