В классе царили темнота и запах хлорки. Мы шагнули в них, и Нинка закрыла за нами замок на ключ, оставив его в скважине.

– Я включу свет, – шепнула я, но Нинка схватила меня за руку и закрутила головой.

– Ты что! – зашипела она рассерженной кошкой. – Молоток же увидит, из-под двери! Нельзя!

– Лучше он, чем ТО, что может сожрать нас в темноте!

– Мне кажется… – Нинка задумалась, и в тишине отчетливо было слышно эхо голоса Молотка, блуждающее в коридорах. – Мне кажется, ЕМУ нужен свет.

Я промолчала, напряженно вслушиваясь, не раздастся ли где-то над самым ухом мерзкое копошение, не поползут ли по коже хитиновые лапки. Но тишину нарушали лишь возгласы этажом ниже. Что ж, нас не убили за первые пять минут в кабинете – можно сказать, повезло.

Мы долго не решались заговорить, думая, мне кажется, об одном и том же – как выбраться? Если я не вернусь домой ночевать, мама все больницы на уши поставит. Но если попадемся Молотку, мамины труды будут не напрасны.

– Он не станет ошиваться здесь всю ночь, – без особой уверенности предположила Нинка. – Его тоже дома ждут.

– Сомневаюсь, – отозвалась я. – Все же знают, что у него родители – алкаши, они и не заметят.

– У меня тоже.

Снова повисла тягучая тишина. Я чувствовала себя одновременно неловко и подавленно – мы застряли здесь, причем по моей вине. На кой черт я полезла к Алине? Зачем мне понадобилось защищать Нинку, до которой мне не было никакого дела? Но ведь что-то меня подтолкнуло? И я даже знаю что: этот вопрос: «А у тебя есть тайна, которая может сломать твою жизнь?»

– Извини, – пробормотала я. – Не хотела обидеть.

– Ничего, я не обижаюсь, – отмахнулась Нинка. – Это ведь правда. Кто на правду обижается?

– Ну, иногда она и впрямь бывает лишней.

Нинка поджала губы. В тусклом лунном свете она походила на мумию, и мне стало жаль ее.

– Если выберемся, пойдем ко мне, – предложила я. – Чипсов купим, в приставку зарубимся. Ага?

– Спасибо, Мороз, – вежливо ответила Нинка. – Но жалеть меня не надо.

– Да кто жалеет? – возмутилась я, однако вышло фальшиво. – Просто… Ты ни с кем особо не разговариваешь. Непонятно почему.

– Как тебе объяснить, – Нинка поерзала, подыскивая ответ. – Мне, наверное, не о чем таком рассказывать, чтобы кто-то понял. То есть… Вот ты что в свободное время делаешь?

– Ну… – я задумалась. – Ну вот в приставку играю, кино смотрю. Рисую еще, но это так, для себя.

– Вот видишь, – вздохнула Нинка. – А я работаю, листовки раздаю в костюме кролика у метро. У мелкой сапоги зимние порвались, мои бывшие, нужно новые купить, а у родителей нет. Рассказать, какие люди за день проходят? Вряд ли ты захочешь. А приставки у меня нет.

Я промолчала. Если Нинка и хотела, чтобы я перестала ее жалеть, то не вышло. Правда, к жалости прибавилось и другое, более чистое чувство – уважение.

– А почему только для себя? – спросила Нинка, не дождавшись ответа.

– Чего?

– Рисуешь. Почему только для себя?

Я покраснела. Ляпнула про рисунки скорее для количества, не думала, что Нинка обратит внимание. А она прицепилась, и теперь деваться мне было некуда.

– Да я так… – замялась я. – Тренируюсь пока. Ничего особенного.

– По-моему, круто, когда можешь создавать что-то уникальное, свое, – с ноткой зависти сказала Нинка. – Я вот ничего такого не умею. Если выберемся, покажешь свои рисунки?

Мне отчего-то стало тепло в груди, и я кивнула. Никто раньше не просил у меня посмотреть, хотя кое-кто знал, что я рисую. Страшно, конечно, но ведь Нинка сама предложила? Больше всего я боялась, что меня заподозрят в хвастовстве и из принципа начнут критиковать. А так получается, я просто выполню просьбу, и будь что будет.

– Только если потом сыграем в «Брофорс», – кивнула я.

Нинка не ответила, но мне показалось – хоть в темноте ничего было не разобрать, – что она улыбнулась, и за этой улыбкой как-то затерялась злость на ее стукачество. Мы же ничего не знаем про внутренние войны друг друга. Ведь может быть такое, что у нее есть причина? И стоит дать ей время оправдаться?

– Осталось только выбраться, – заметила она.

Да уж. Но вариантов у нас оставалось немного.

– Будем ждать, – решила я, поскольку ничего лучше у меня в запасе не было. – Не станет же он нас до утра искать.

Голос Молотка блуждал по этажам, то приближаясь почти вплотную, то рассеиваясь далеко внизу. Вместе с ним путешествовало мое сердце: прыгало в горло и падало в пятки. Я даже забыла о тараканах, поверив Нинке, что в темноте ЭТО нас не тронет. Бродивший по коридорам, словно медведь-шатун, Молоток вызывал куда больше опасений.

– А что ты имела в виду? – спросила я шепотом. – Ну, насчет тайны.

Нинка вздрогнула.

– То и имела.

– Что за тайна? И причем тут мы?

– Притом, – даже в темноте я чувствовала Нинкин взгляд в упор. – Кое-кто узнал обо мне кое-что. И если расскажет – мне крышка.

– Все равно не понимаю.

– Кажется, это называется шантаж.

Мы помолчали. Отчего-то теперь я ей не верила. Наверное, потому, что до этого голос ее звучал иначе, убедительнее что ли. Кому нужно заставлять Нинку стучать, угрожая какой-то там тайной? А такое оправдание даже благородно звучит: она не только не виновата, она еще и жертва.

– Очень удобно, – поддела я.

– Ты спросила, я ответила, – отрезала Нинка, но стало ясно, что она обиделась.

– Я хотела правду. Не думала, что ты струсишь.

– Струшу? – нахмурилась она. – Хочешь правду? Да пожалуйста! Это Ритка-Прилипала, она знает мой секрет. Давно знает. И сказала, что если не хочу, чтобы его на доске почета повесили, то должна стучать, на кого и когда она скажет.

– Зачем? – окончательно запуталась я. – В чем смысл?

– А в том, что общий враг – объединяет. И проверочка на лояльность, которую ты, кстати, сегодня не прошла. Пока Алина меня безнаказанно травит, все за нее, она же – за справедливость. А Ритка у нее – правая рука, тоже теплое местечко.

Я ошеломленно уставилась на нее. Да не может быть, чтобы Ритке пришла в голову такая схема! Она же два двухзначных числа в уме сложить не может, а тут такое? С другой стороны, и на правду похоже – Алина действительно поднялась на том, что «наказывала» Нинку на глазах у, так сказать, потерпевших.

– Что же ты такого натворила, что согласилась? – вырвалось у меня.

– Если расскажу, ни в какую приставку мы с тобой играть не будем, – возразила Нинка.

Я громко фыркнула, намереваясь заспорить, и тут же зажала рот рукой, но было поздно. Молоток, проходивший поблизости, среагировал мгновенно. Нинка бросилась к двери. Ручка затряслась, с той стороны раздался злорадный рык:

– Попались мышки в мышеловку, – Молоток хрястнул кулаком по двери. – Сейчас мы вам хвостики-то повыдергаем.

Я тоже подскочила и жарко прошептала Нинке в самое ухо:

– Не отвечай.

Она схватила меня липкими ладонями за запястье и вторила шепотом:

– Давай в подсобку.

Я не успела бы рассказать ей о том, что видела из окна – а ведь теперь я нисколько не сомневалась, что ничего мне не почудилось и та «туча», накинувшаяся на Михал Саныча, была ЭТИМ. Но хлипкая дверь в кабинет тряслась под напором Молотка, и выбор перед нами уже не стоял.

На цыпочках мы прокрались за неприметную дверь позади стола Саныча. Петли тихо скрипнули, но этот писк потонул в барабанной дроби кулаков Молотка. В подсобке пахло пылью и сгоревшими спичками, без окон ни зги было не разобрать. Мы торопливо скользнули внутрь и поспешно закрыли дверь. Зловещий грохот стал тише.

Я ждала чего угодно: что Михал Саныч прыгнет на нас из темноты, намереваясь задушить голыми руками, что выползет с мольбой о помощи, в разорванном пиджаке и с выцарапанными глазами, или что – ах, как было бы здорово! – просто включит свет и изумленно посмотрит на нас, мол, а вы тут что делаете? Но в подсобке ничто не двигалось и не издавало звуков. Если Михал Саныч и был здесь, то с его спасением мы точно опоздали.

– Что будем делать, если ворвется? – спросила меня Нинка зловещим шепотом.

Я задумалась. Если Молоток снесет одну дверь, то и вторая долго не простоит, а без окон нам деваться некуда. Только чем тут защитишься? Нужно что-то максимально тяжелое, чтобы как дал по голове – и в отключку.

– Огнетушитель, – вдруг озарило меня. – Мы же в кабинете химии! Тут точно должен быть огнетушитель. Есть фонарик?

Мы достали телефоны, и два луча одновременно осветили тесную комнатку, которую я прежде видела только мельком. С каждым движением луча я вздрагивала, опасаясь найти тело Михал Саныча и одновременно боясь не найти его вовсе. Если ЭТО способно пожирать, как саранча, все на своем пути, то от нашего химика могло не остаться даже нелепого пиджака…

Фонарик выхватил из тьмы чугунную раковину, ржавую, с высоким подтекающим краном и потрескавшимися ручками горячей и холодной воды. В раковине стояли немытые колбы с каким-то студенистым на вид осадком. Я перевела луч правее и нашла то, что искала, – красный баллон с черным конусом. У него были холодные гладкие бока, и я почему-то подумала о пистолете: наверное, его холод ощущается примерно так же – успокаивает и вселяет уверенность.

– Нин, – шепотом позвала я. – Нашла…

В ответ не раздалось ни звука. Я обняла огнетушитель двумя руками, чувствуя приятную тяжесть нашего спасителя.

– Нин, – повторила я, не получив ответа. – Слышишь? Мы ему сейчас такое устроим…

Нинка молчала. Волоски у меня на руках приподнялись. Меньше всего мне хотелось оборачиваться – предчувствие орало в оба уха: «БЕГИ!», но я повернулась.

Нинка стояла ко мне спиной, и сперва я не заметила ничего особенного: голова ее была на месте, руки и ноги тоже, даже одежда цела. Но она будто окаменела, кажется, даже дышать перестала, а луч ее фонарика, ослепительно белый, с краями ровными, как лезвие, был направлен на…

Я зажала ладонями рот, но крик все равно вырвался из горла.

В белом свете Михал Саныч сидел за столом, уронив голову на согнутую правую руку. Левая безвольно свисала вдоль тела. Он выглядел как уставший человек – ничего жуткого. Если бы только не то обстоятельство, что всю его руку ровным слоем покрывало рыжее шевелящееся месиво. Тараканы стали ему второй кожей, подвижной и отвратительно блестящей. Они ползли по его спине, копошились в волосах, сидели на ушах. Несколько, как мне показалось, заползли ему в нос. Белый свет не ослепил их и даже не встревожил.

Но они заметили нас.

– Нино, – пролепетала я. – Нино, пойдем…

Мой слабый голос что-то сломал в царившем спокойствии. Михал Саныч конвульсивно задергался, приоткрыл один глаз и уставился на нас с Нинкой. Тараканы побежали из его ноздрей и приоткрытого рта.

– Прочь, – хрустнуло у него во рту, – меня не возьмешь!

Я похолодела. Глаза Михал Саныча закатились, из-под века выбрался крохотный рыжий таракан и присоединился к волне братьев, сбегавших по руке, сжавшейся в кулак. Кулак с трудом приподнялся и ударил по столу, раздавив с десяток ползучих гадов. Затем ослаб и больше уже не шевелился.

Один из тараканов, покрупнее других, неожиданно расправил крылья, о существовании которых я раньше не догадывалась, и прыгнул в мою сторону.

Телефон выпал из моей руки. Раздался хруст, один фонарик погас. Я вцепилась в огнетушитель, словно в спасательный круг, но все равно шла ко дну. И тогда появился звук – негромкое, но внятное жужжание, шелест хитиновых ножек и крылышек, скребущих друг о друга. Рыжая армия заволновалась, и стало ясно – они готовятся к нападению.

На нас.

Они побежали один за другим – из штанин, накладных карманов и рукавов. Они множились и множились, пока не покрыли стол ровным ржавым шевелящимся слоем, который пока еще угрожающе стрекотал, но оставалось недолго.

И тут дверь в кабинет сдалась под напором плеча Молотка.

Грохот, с которым она шлепнулась об пол, вывел нас из оцепенения. Мы, не сговариваясь, бросились прочь из подсобки, я – в обнимку с огнетушителем, Нинка – так и не выключив фонарик на телефоне. Дверь вылетела навстречу Молотку. Увидев нас, он злорадно ухмыльнулся, но явно не ожидал, что мы так дерзко попытаемся проскочить мимо него. Он растопырил руки, думая нас задержать. Мы одновременно пригнулись, но Молоток ловко схватил меня за запястье и радостно зашипел:

– Ну, где твой хвостик, мышка?

Я завизжала, забилась мухой, попавшейся в паутину, но тут раздался истошный крик, с которым Нинка отчаянно бросилась на Молотка и осыпала его градом ударов по спине и затылку. Он отмахнулся от нее и с такой силой толкнул в живот, что она отлетела к стене и сползла по ней, скрючившись эмбрионом. И все же ее подвиг был не напрасен – я воспользовалась замешательством Молотка и вырвалась из его руки.

Опомнившись, он снова двинулся на меня танком, но тут послышалось жужжание – отчетливое, слаженное, будто военный марш. Я обернулась. Рыжее полчище показалось в дверном проеме подсобки. Молоток увидел ЭТО и от изумления застыл на месте. Я едва успела добраться до Нинки, когда тараканы, как по команде, взлетели и молниеносным движением бросились на Молотка.

Он закричал. Я никогда не слышала, чтобы так кричали. Даже когда мой двоюродный брат свалился с крыши и сломал ногу, он орал не так дико – ему было больно, но не страшно. Молоток же кричал от сильнейшего ужаса, но тараканы быстро набились ему в рот, нос и уши. Они проваливались в голову Молотка, а он верещал, слепо размахивая перед собой руками. Нинка поднялась на ноги и, застыв в дверях, светила фонариком, так что мы обе видели, как одно за другим насекомые исчезают внутри Молотка, и он медленно затихает.

Первой не выдержала я, одной рукой схватив Нинку, а другой сжимая под мышкой огнетушитель, бросилась наружу. Я бежала, не разбирая дороги, подальше от этого кошмара наяву. Нинка не отставала.

И тут вслед нам донесся крик:

– Не уйдете!

Я обернулась. Молоток, немного заваливаясь на бок, ковылял за нами. Тараканы сыпались с него на ходу, разбегаясь в стороны. Мы припустили быстрее, но коридор заканчивался, а обратный путь был отрезан.

Впереди оставалось единственное укрытие – женский туалет.