Мама взяла меня за руку и переплела наши пальцы.

Мама тихо пела и свободной рукой гладила меня по волосам. От нее пахло свежим хлебом и черной смородиной, трещинки на кончиках пальцев были красными от ягодного сока, в волосах запутались маленькие веточки. Где-то снаружи заливались песней зяблики и вздыхала кукушка. Морским прибоем шумел лес, его изредка перебивал шелест щебенки под колесами велосипедов и их пронзительные звонки. И как это я вдруг оказалась на даче?

– Все хорошо? – спросила я шепотом.

Мама кивнула и прижала палец к губам. Под ногтями у нее забилась грязь.

– Значит, меня не будут судить? – вновь прервала я молчание.

– Ш-ш-ш, – ответила мама. – Отдыхай. Тебе нужно набраться сил.

Сил? Для чего?

– Прости, мам, – страстно зашептала я, садясь на жесткой тахте. – Все так завертелось! Понимаешь, мы должны были убить ЭТО! ЭТО собиралось… Нас всех…

Мама кивнула. Она мне верила. Она всегда мне верила. Ласково потерла мою щеку сгибом указательного пальца. Тявкнула собака, зацокали когти по дощатому настилу. Это же Жук, соседский пес! Еще щенком он обожал переворачивать носом майских жуков и так получил кличку. Добрая псина, вечно лизала руки, стоило нам с соседом Колей выйти на дорогу, ведущую к песчаному карьеру.

Интересно, где сейчас Коля? Не видела его уже лет пять, а ведь мы были не разлей вода. Он даже подорожник прикладывал к моей разбитой коленке, не забыв послюнявить и то, и другое. Противно было от его слюней, но и приятно тоже. А однажды он просто не приехал на лето, и его бабушка рассказала моей маме, что Коля теперь сирота и пойдет учится в техникум, чтобы поскорее встать на ноги. По мне, так ноги у Коли были отличные и стоял он на них тверже некуда, но с тех пор мы с Колей не виделись. Я даже в соцсетях его не смогла найти – по имени и фамилии с фотографией никто не совпадал.

– Привет болеющим! – вдруг разорвал тишину басовитый голос.

Я приподнялась на локте и с изумлением уставилась на рыжего мужика, в котором с трудом угадывался тот самый мальчик, дувший мне на коленки. Вот это он, конечно, вымахал!

– Ты вернулся? – оторопело спросила я, не веря своим глазам.

– Да вот, на каникулы отпустили, – будто стесняясь, отозвался он.

Так приятно было его видеть, высокого, сильного! И то, что он не забыл про меня – тоже приятно. Вот только про каникулы зачем-то наврал: ведь всем известно, что в техникуме каникулы со школьными не совпадают. Может, просто стесняется признаться, что приехал навестить меня? Тоже приятно.

– Ой, а кто это у нас тут? – раздался еще один голос, и на этот раз я отнюдь не обрадовалась.

В комнату вошел мужчина ростом под потолок. В дверях он пригнулся, чтобы не снести наличник. Хотя кто-кто, а он уже должен был привыкнуть к габаритам дома, где провел по крайней мере пять лет. Но он то ли забыл, то ли сделал вид, что не помнит. Посмотрел на меня с нежностью. Я отчего-то зарделась.

– Вот и мой котик, – ласково обратился мужчина ко мне. – Ты ведь слушаешься маму, правда?

Я хотела сказать, что мне, если он забыл, уже давно не десять и что вообще это не его дело, слушаю я маму или нет. Его дело – побыстрее уйти и не портить нам вечер своим присутствием.

– Что тебе надо, пап?

Он замешкался. Было видно, что мой вопрос его серьезно озадачил. Перекатываясь с пятки на носок, он заложил руки в карманы брюк, оттопырив большие пальцы, и бегал глазами по стене за моим затылком.

– Соскучился, – робко ответил он, отчего у меня глаза на лоб полезли.

– Ты? – я даже села на тахте, высвободив руку из маминых ладоней. – Ты – соскучился?

– Ну да, – он покраснел. – Хотел узнать, как ты тут?

– То есть, – закипая, едко поинтересовалась я, – десять лет ты не скучал, а тут вдруг решил узнать, как мы?

Он совсем смешался, не зная, куда деться от моего пронзающего взгляда.

А затем с ним начало происходить что-то странное.

Сперва он зарябил. Как картинка в старом сломанном телевизоре – его дергало и перекашивало, лицо кривилось, и постепенно он начал просвечивать вместе с курткой и ботинками. Судя по тому, что открывался его рот, какие-то слова рождались, но тут же умирали, будто неспособны были вынести атмосферу снаружи. От этой беззвучной пантомимы я похолодела: что происходит?

Раздался хруст, и трещина проползла по потолку от стены до стены. Дом тряхнуло, будто он был кукольным, а снаружи шаловливый ребенок схватил его за крышу и приподнял над полом. Птичьи трели сменились скрипом ногтей по стеклу, рыжий Коля вжался в стену спиной и утонул в ней, как в губке.

Я посмотрела на маму. Она таяла.

– Нет! – выкрикнула я, хватая ее за исчезающую руку. – Нет, постой! Да что же… Куда ты?

Мама не ответила. Просто смотрела на меня грустными глазами. И только теперь, когда с потолка посыпалась пыль, а стены затрещали, сдавленные невидимой силой, я поняла.

ОНА ошиблась. ОНА вытащила из моей памяти все, что было мне дорого: маму, дачу, давно потерянного, но не забытого Колю, лес, Жука. В этом идеальном паззле не хватало всего одной детали – отца. Но откуда ЕЙ было знать, что отец бросил нас десять лет назад? Я настолько глубоко похоронила все воспоминания о нем, что буквально стерла их из памяти. Но ЕЙ это показалось неправильным. И она дорисовала его таким, каким он должен был быть.

Вот что она сделала с Нинкой – погрузила ее в вымышленный мир, который не хочется покидать. И Нинка сидит в нем, не тревожась, и не знает, что с ней происходит на самом деле.

Неожиданно отключилась гравитация, я приподнялась в воздухе и поплыла, будто в киселе. Я пыталась ухватиться за торшер или ручку двери, но в глазах у меня двоилось, и я все время промахивалась. Наконец каким-то чудом я зацепилась за дверцу шкафа, приложила чудовищное усилие, чтобы забраться внутрь него, в компанию поношенных курток и горы резиновых сапог. Комнату заволокло мраком: он клубился, вихри его ползли изо всех щелей. Я закашлялась – на вкус дым оказался горьким и больно распирал грудь. И чем больше он прибывал, тем труднее становилось дышать, а я поняла – ОНА решила убить меня, присвоив мое тело.

– Не дождешься, – процедила я, выплывая из шкафа, и сквозь тьму устремилась к входной двери.

Плыла на память – темнота стала непроницаемой, и в ней что-то возилось и вздыхало вокруг меня, то и дело касаясь моих ног липким то ли языком, то ли щупальцем. Воздуха практически не осталось, но я продолжала грести, даже когда начало казаться, что я прорываюсь сквозь манную кашу.

Когда пальцы наконец нащупали дверную ручку, я даже сперва не поверила, что справилась. Изо всех сил дернула ее на себя и вдруг вместе с комнатой перевернулась вверх тормашками. Дверь распахнулась, волна густой тьмы выбросила меня, будто на берег, в залитое ослепительным светом помещение. Посреди него, в самом центре, словно подвешенная за ноги, висела незнакомая девчонка, сложив руки крестом на груди и обвившись белым саваном четырех крыльев. Едва я оказалась в комнате, она открыла глаза и уставилась на меня.

– Это мое тело, – сходу заявила я, понимая, с кем имею дело. – Найди свое. А нас оставь в покое.

ОНА распахнула крылья. Я шокированно замолчала. Под вуалью роскошных крыльев скрывалось маленькое тщедушное тело, несоразмерное голове, покрытое густой черной щетиной, с шестью длинными когтистыми лапками. Вполне человеческая голова взглянула на меня устало:

– Я не могу, – ответила она. – Мне нужно тело, чтобы остаться здесь.

Я долго смотрела на нее. Кто ОНА? Несчастное существо, выброшенное в космос, или расчетливое зло, готовое на все, лишь бы выжить? Впрочем, какое это имеет значение? Мне мое тело все равно нужнее, и я имею на него право!

Я шагнула ей навстречу. В ответ ОНА опустилась на все шесть ног и с невероятной скоростью побежала на меня, размахивая когтями, как серпами, в попытке отрезать мне голову. Я еле увернулась и бросилась к стене. ОНА развернулась, ощерилась и снова кинулась на меня. Я лихорадочно соображала, что делать. Лицо ее тем временем изменилось, с двух сторон ото рта появились черные щетинистые жвала, которые при беге издавали леденящее сердце щелканье. ОНА разогналась, собираясь пригвоздить меня к стене, но я успела пригнуться – и когти застряли, дав мне несколько секунд на решение.

Я засунула руку в карман и изо всех сил сжала кулак. Щелкали жвала, скребли по полу тонкие лапки, шуршали обвисшие за спиной ЕЕ крылья. ОНА копошилась, как муха в клее, пытаясь выдернуть когти из стены. С треском один из них освободился.

– Я давала тебе шанс, – просипела ОНА. – Давала шанс остаться, а ты? И ради чего?

Глаза ее переменились, помутнели и покрылись тонкой сеткой, в них больше не было выражения. Жвала раздвинулись, как ножницы, готовясь отрезать мою гудящую голову.

– Я в тебя не верю, – сказала я ровным голосом.

ОНА изумленно уставилась на меня.

– Ты – просто пыль, мусор Вселенной, – продолжала я. – У тебя нет дома, потому что ты нигде не нужна. Ты – паразит и нигде не найдешь покоя.

Ноги ее стали стремительно укорачиваться, жвала сжались, тело скукожилось, как изюм. ОНА уменьшалась и уменьшалась, продолжая размахивать когтями, которые теперь были не больше кошкиных. Я возвышалась над ней. А когда ОНА уменьшилась до размеров мотылька, я схватила ее в кулак и изо всех сил сжала ладонь.