Я зажала руками уши. Этот визг был совершенно невыносим, казалось, от него закипает кровь в ушах и лопаются барабанные перепонки. Навзрыд рыдала женщина и выла собака, циркулярная пила вонзалась в сухую неподатливую древесину, сверло бормашины с визгом входило в зуб, одной непрерывной нотой пищал сломанный телевизор. В глазах у меня потемнело, головная боль пекла в затылке, в висках трещало, колени сами собой подгибались, но из последних сил, почти наугад, я выпрыгнула из-за черной завесы мушек перед глазами и сбила Нинку с ног.

Ладонью я зажала ей рот – и крик заглох. На меня уставились огромные, совершенно не Нинкины глаза. И, глядя в них, я проваливалась, будто пол стал болотом – оно засасывало меня, и чем больше я сопротивлялась, тем глубже увязала.

Нинка схватила меня за запястья и рывком развела их в стороны, освободив рот. Я была уверена, что она снова закричит и взорвет мою голову, но она молчала. И мы смотрели друг на друга, человек и космос, и в этот миг мир показался мне таким маленьким, а планета такой незначительной, что все наши попытки защититься потеряли смысл. Мы – крупицы во Вселенной. Ничто не изменится, если нас не станет.

Неожиданно Нинка улыбнулась, а затем открыла рот. И я тоже открыла, хотя вовсе не собиралась.

Мотылек на бледных полупрозрачных крыльях порхнул от Нинки ко мне. Я проглотила его и вдруг почувствовала уютное тепло, будто выпила чашку какао с маршмеллоу и кусочком шоколадки. Будто села у камина, а за окном бушевала метель. Будто обняла маму, а она поцеловала меня в макушку.

Это было чудесное ощущение.