В 1913 г. И. Ауфгаузер опубликовал текст, которому он дал условное название «Чудеса святого Георгия». Как известно, св. Георгий был казнен, предположительно, в эпоху императора Диоклетиана (284–305), во время массовых гонений на христиан[1007], тем не менее, как проследил и установил А. П. Каждан, сам текст «Чудес святого Георгия» был составлен не ранее начала XII в.[1008]

В рамках этого текста для нашей темы наиболее важен рассказ (чудо) № 4 (по нумерации И. Ауфгаузера), который, по мнению А. П. Каждана, повествует о событиях начала X в., точнее — о битве византийцев с болгарами при Анхиале (Фракия) в 917 г.[1009] Рассказ № 4 сообщает о воине по имени Лев. Согласно тексту, «этот муж был включен в военные списки и, стойко выполняя военную службу, он завершал ее» (ἦν δὲ καὶ ἐν τοῖς στρατιωτικοῖς καταλόγοις τεταγμένος ὁ ἀνήρ, ὃς τὴν τῆς στρατείας ὑπηρεσίαν ἀπαραιτήτως ὑπηρετῶν διετέλει)[1010]. Согласно данному рассказу, к тому времени, когда болгары напали на владения Византии во Фракии, «упомянутый ранее воин Лев достиг старости и не мог выполнять военную службу и (участвовать) в походе, поэтому, вопреки своей воле и желанию, он принимает решение отправить своего единственного сына Георгия… вместо себя на военную службу» (ὁ προειρημένος στρατιώτης Λέων εἰς γῆρας ἐληλακώς, οὐκ ἠδύνατο τὴν τῆς στρατείας ὑπηρεσίαν καὶ ὁδοιπορίαν τελέσαι· διὰ τοῦτο καὶ ἄκων καὶ μὴ βουλόμενος τὸν ἑαυτοῦ μονογενῆ υἱὸν Γεώργιον… ἀντ' ἐκείνου εἰς τὴν τῆς στρατείας ὑπηρεσίαν ἐκπέμψαι ἐβουλεύσατο)[1011]. При этом, согласно тексту, опасения Льва были вызваны и тем, что его сын «был совсем юным и вступил в возраст отроков» (κομιδῇ νέον ὄντα καὶ τὴν τῶν μειρακίων ἡλικίαν ἀρξάμενον)[1012].

В новейших исследованиях подчеркивается, что в византийских текстах (и светских, и агиографических) словом μειράκιον называли детей от 6 до 14 лет и подростков в возрасте от 14 до 18–20 лет, началом же совершеннолетия считали 15 лет, когда ребенок уже мог принимать самостоятельные решения, а в качестве призывного возраста для службы в армии рассматривали 16–17 лет. Более того, с 16–17 лет юноши и девушки, согласно правилам церковных соборов, могли принимать монашеский постриг и уходить в монастырь[1013].

С учетом этих наблюдений мы можем предположить, что сыну воина Льва, очевидно, исполнилось 15 лет, — по словам автора текста, мальчик «вступил» (ἀρξάμενος, от глагола ἄρχω — 'начинать', 'приступать', в таком случае дословный, буквальный перевод — 'начал') в отроческий возраст, следовательно, к тому моменту, когда начались боевые действия с болгарами, сын Льва достиг возраста, считавшегося достаточным для того, чтобы мальчик мог покинуть дом родителей и начать самостоятельную жизнь, пусть и в армии, т. е. на военной службе. Т. Колиас проследил, что дети в византийской армии действительно выполняли различные вспомогательные функции, такие как уход за лошадьми, работа с вьючными животными, хранение оружия, защита обоза с продовольствием, перенос захваченной добычи с поля боя. Их служба в армии была обязательной, этот контингент военнообязанных комплектовался посредством рекрутской повинности, но дети, по мнению Т. Колиаса, не участвовали в самих боевых действиях, в самом сражении[1014].

Тем не менее возникает вопрос, могли ли дети в возрасте от 6 до 15 лет выполнять такие функции? Мы полагаем, что нет, поскольку для этого требовались определенные физические данные, которыми мальчик в возрасте от 6 до 15 лет, как правило, обладать не может просто в силу естественного физиологического (телесного, биологического, природного) развития. Как известно, римское право считало, что совершеннолетие для мальчиков наступает как раз с 14 лет, не ранее[1015], конечно же, подобные представления основывались в том числе и на очевидных физиологических (телесных) особенностях развития детского организма.

Сведения рассказа, изложенного в «Чудесах святого Георгия», дают основание заключить, что к началу X в. (если принимать датировку, предложенную А. П. Кажданом) в Византии сложилась и четко действовала система наследственной воинской повинности, когда сыновья поступали на службу в армию вместо своих отцов, достигавших возраста ветерана и завершавших активную службу[1016]. Более того, в Византии действовала система организованного рекрутского набора (конскрипции), которая давала возможность пополнять армию новыми кадрами в случае необходимости (как правило, во время подготовки к предстоящей военной кампании).

По мнению Дж. Хэлдона, истоки обязательной наследственной воинской службы в византийской армии восходят ко времени правления Ираклия — именно Ираклий, как полагает исследователь, восстановил такие методы пополнения армейских рядов, как наследственная служба и принудительная рекрутская повинность, которых не было до него, в период Юстиниана I и Маврикия. По оценке Дж. Хэлдона, в течение всего VI в. армия пополнялась в основном за счет наемников[1017].

Как проследил Дж. Хэлдон, в дальнейшем, уже после Ираклия, вплоть до середины X в., наследственная воинская служба представляла собой личную (семейную) повинность, она возлагалась на конкретные семьи, которые должны были отправлять в армию своих сыновей[1018]. К сожалению, в распоряжении исследователей до сих пор нет источников, позволяющих более или менее точно установить, когда именно в Византии была учреждена (или восстановлена) система наследственной воинской службы, а также практика рекрутских наборов. Наиболее подробные сведения о самой процедуре пополнения армии, о методах рекрутского набора содержат агиографические источники, но они позволяют проследить развитие рекрутской повинности и наследственной службы только со второй половины VIII в.

Один из важнейших аспектов системы рекрутского набора — возраст, когда юноши могли поступать на военную службу в армию. Касательно данного сюжета агиографические тексты предоставляют весьма противоречивые сведения. Прежде всего обратимся к Житию Евтимия Нового, византийского святого, который жил в период с 823–824 гг. по 898 г., сам текст Жития был написан учеником Евтимия, Василием, который принял монашеский постриг около 875 г.[1019].

Согласно Житию, Евтимий родился в деревне Опсо (κώμη δὲ αὐτῳ… Ὀψὼ προσηγόρευτο — «деревня же его… называлась Опсо»), которая «была подвластна Анкире в Галатии» (ὑποτελὴς μὲν τῇ τῶν Γαλατῶν Ἀγκύρᾳ)[1020], т. е. находилась в пределах фемы Букелларии. Автор Жития рассказывает, что мать Евтимия, «принужденная все же повинностью военной службы, отправляет его, занесенного в военные книги, (на военную службу)» (καταγχομένη δ᾽ οὖν ὅμως τῇ τῆς ἐκστρατείας ἐπιθέσει, ἀνάγραπτον αὐτὸν τοῖς στρατιωτικοῖς ἐκδίδωσι κώδιξι)[1021]. Со слов автора, «но в дальнейшем он завершает (службу) в военных списках и становится всем для матери» (τελεῖ μέντοι κἀντεῦθεν ἐν τοῖς στρατιωτικοῖς καταλόγοις καὶ πάντα τῇ μητρὶ γίνεται). При этом из сведений Жития следует, что после военной службы Евтимий вполне успешно справлялся и со всеми домашними делами (πάντων τῶν ἐν τῷ οἴκῳ τὴν φροντίδα καὶ τῶν ἐκτὸς τὴν ἐπιμέλειαν ἀναδεξάμενος — «принимает на себя заботу о тех, кто в доме, и попечение о тех, кто вне (дома)»)[1022].

Обратим внимание — автор Жития сообщает, что Евтимий был зачислен в армию в возрасте 7 лет (Εὐθυμίου… ἕβδομον ἔτος)[1023], но возникает закономерный вопрос, была ли возможна подобная ситуация? Применительно к данному вопросу М. Григориу-Иоанниду ограничивается лишь замечанием, что сведения о 7-летнем возрасте совершенно недостоверны[1024]. Дж. Хэлдон полагает, что вместо Евтимия формальную военную службу несла его мать, которая после смерти мужа, когда Евтимию исполнилось 7 лет, занесла свое имя в военные списки солдат фемы[1025]. Но подобная трактовка вызывает большие сомнения, поскольку возникает вопрос: чем была выгодна такая служба государству, какую пользу государство получало от рекрутов, существовавших только на бумаге?

Мы полагаем, что вполне возможна и другая оценка событий: не исключено, что Евтимий участвовал в крупной военной кампании, подготовка к которой потребовала проведения экстренных мер, а именно — зачисления в армию юношей, достигших 15 лет.

Учитывая время жизни Евтимия, к подобной военной кампании можно отнести только вторжение арабов в византийскую Малую Азию, которое, как известно, произошло в 838 г. и завершилось осадой и взятием Амореи в том же году. На наш взгляд, Евтимий был зачислен в армию в ходе экстренной рекрутской кампании, когда государство в спешном порядке пополняло армию для борьбы с арабами. Тем не менее из Жития следует, что уже в возрасте 18 лет (ἔτος ἦν τοῦτο τῆς μὲν ἀπὸ γεννήσεως τοῦ ἁγίου ἀγωγῆς ὀκτωκαιδέκατον — «был восемнадцатый год жизни святого»)[1026] Евтимий принял решение уйти в монастырь и стать монахом, более того, к моменту принятия монашеского пострига Евтимий проживал в той же общине, где и родился. Принимая хронологию, предложенную Л. Пти[1027], мы можем датировать указанное событие 841–842 гг., соответственно, на момент арабского вторжения, состоявшегося в 838 г., Евтимию как раз и было 15–16 лет.

Подчеркнем, что в «Жизни Евтимия Нового», как и в «Чудесах святого Георгия», упоминаются военные списки (или книги), στρατιωτικοὶ καταλόγοι/ κώδικες. Дж. Хэлдон полагает, что первоначально, до X в., военные списки содержали только имена воинов той или иной фемы, тогда как в первой половине X в. фемная администрация стала заносить в эти документы и земельные владения, принадлежавшие воинам и их семьям. По мнению Дж. Хэлдона, главная задача военных списков состояла в том, чтобы перечислить всех воинов той или иной фемы и тем самым облегчить задачу проведения рекрутского набора и военных смотров в случае подготовки к предстоящим боевым действиям[1028]. Вместе с тем «классическое» исследование Ф. Дэльгера, увидевшее свет в 1927 г., наводит на мысль об еще одной функции военных списков — как показал Ф. Дэльгер, в византийском административном лексиконе IX–XII вв. слово κῶδιξ обозначало налоговую ведомость, финансовый список, в котором были перечислены имена налогоплательщиков и указаны суммы их налоговых платежей. Тот же механизм Ф. Дэльгер прослеживает и в отношении военных списков — в них перечислялись не только солдаты той или иной фемы, но и налоги, которые сельские общины выплачивали для обеспечения армии продовольствием и вооружением[1029].

С учетом выводов Ф. Дэльгера мы вполне можем понимать под словом καταλόγοι/κώδικες не только военную, но и финансовую ведомость, в эти ведомости заносились сами воины, непосредственно выполнявшие военную службу, и их семьи как налогоплательщики, т. е. семья воина должна была снабдить его всем необходимым для службы в армии (продовольствие, вооружение, денежные суммы) из своих собственных средств. Поскольку главным и, по сути, единственным таким средством была земля, которой владел воин, нам кажется вполне логичным, что государство изначально, уже до X в., заносило в финансовые списки не только воинов[1030], т. е. конкретных физических лиц, но и принадлежавшее им земельное имущество. Другой вопрос, что воины не получали свои земельные участки от государства, они владели землями, занесенными в ценз, на правах своей личной частной (семейной) собственности, т. е. воины получали земельные участки по наследству от родителей, а не за службу от государства.

Текст «Жизни Евтимия Нового» отчетливо свидетельствует, что после службы герой этого Жития вернулся в свой собственный дом, полученный им по наследству от отца. Более того, государство не выдавало землю и родственникам Евтимия, например, его матери — Евтимий вернулся в свою родную деревню и продолжал жить там до ухода в монастырь, владея семейным имуществом, т. е. все тем же земельным участком, на территории которого он жил и до своей службы в армии, этот земельный участок перешел Евтимию в собственность по наследству от его родителей.

Сведения «Жизни Евтимия Нового» позволили нам установить, что Евтимий был зачислен в армию и поступил на военную службу приблизительно в возрасте 15–16 лет, соответственно, мы можем признать этот возраст самой ранней возрастной границей для пополнения армии новыми кадрами — судя по всему, в случае экстренной подготовки к предстоящей военной кампании государство привлекало на военную службу юношей в возрасте 15–16 лет, хотя в обычных, штатных ситуациях рекрутская повинность распространялась на более взрослых юношей.

Биография Иоанникия, византийского святого, жившего с 752–754 гг. по 846 г.[1031], в значительной мере позволяет уточнить возраст зачисления молодых людей на службу в армию, при этом, что особенно важно, сведения Жития упоминают события, произошедшие в 770-х гг., т. е. в начале последней четверти VIII в. Согласно Житию, Иоанникий, как и Евтимий, родился в сельской местности, «в деревне Марикаты» (κώμης δὲ τῶν Μαρυκάτου), которая, в свою очередь, располагалась в пределах Вифинии (Ὅς χώρας μὲν ἔφυ Βιθυνῶν ἐπαρχίας — «Эта земля (находится) в провинции Вифиния»)[1032]. Согласно тексту Жития, когда Иоанникию исполнилось 19 лет («Поэтому в возрасте девятнадцати лет» — Ὅθεν τῷ ἐννεακαὶδεκάτῳ αὐτοῦ χρόνῳ τῆς ἡλικίας), «в ходе тщательного отбора тиран (т. е. император Константин V. — Е. М.) включил его в войско экскубиторов, в восемнадцатый отряд» (εἰς τὴν τῶν ἐξσκουβιτόρων στρατίαν καὶ ἐν βάνδῳ ὀκτοκαιδεκάτῳ κατ' ἐκλογὴν ἀκριβῆ ὑπὸ τοῦ τυράννου ἐντάττεται. Вторая версия Жития, написанная монахом Петром, уточняет, что Иоанникий «был зачислен в богохранимую тагму экскувитов[1033], в восемнадцатый отряд» — κατατάττεται ὑπὸ τὸ θεοφύλακτον τάγμα τῶν ἐκσκουβίτων ἐν βάνδῳ ὀκτωκαιδεκάτῳ)[1034].

Как убедительно доказал П. ван ден Вен, издатель Жития, зачисление Иоанникия в тагму экскувитов произошло в 773 г., т. е. как раз в связи с подготовкой императора Константина V к предстоящему военному походу против болгар[1035], которые действительно упоминаются в тексте как главные внешние враги империи. Соответственно, мы можем предположить, что к началу 770-х гг. рекрутская повинность в Византии преимущественно распространялась на юношей, достигших 19 лет, этот возраст был своеобразным общим «призывным возрастом» для службы в армии.

Судя по агиографическим источникам, мы можем заключить, что набор рекрутов в армию проводился в соответствии с военными списками, в которые эти рекруты были внесены уже заранее. Очевидно, военные списки в определенной мере представляли собой и перепись мужского населения того или иного региона. Более того, как мы полагаем, после зачисления рекрута в армию его имя вносилось в военную ведомость непосредственно того подразделения (как правило, банды), в котором рекрут должен был нести свою дальнейшую военную службу.

В биографии византийского святого Никона Метаноите — монаха, жившего в 930–1000 гг. и основавшего монастырь в Спарте (в начале 970-х), мы вновь можем найти сведения о военных списках (каталогах, καταλόγοι). Эти сведения, судя по всему, отражают ситуацию после начала 970-х гг., когда после своих долгих странствий Никон переселился в Пелопоннес и оставался там вплоть до самой смерти[1036]. В одной из глав Жития упоминается «некий муж из списка воинов, который, тем не менее, выполнял службу за счет своего провианта и так по воле Апостола стал бедным; еще будучи живым, он стал известен всем под прозвищем Аргиромит (букв.: 'не имеющий серебра'. — Е. М.), имя же его — Михаил, родом он был из земли коринфян, в этом же городе лаконцев находились его земли» (Ἀνήρ τις τοῦ καταλόγου τῶν στρατευομένων, ἰδίοις ὀψωνίοις δ' ὅμως στρατευόμενος, κἂν ἐν τοῖς ἀπόροις τοῦτο τέτακται παρὰ τῷ Ἀποστόλῳ, ὅς ἔτι ἐν τοῖς ζῶσιν ἐστι καὶ τῇ μὲν προσηγορίᾳ Ἀργυρομήτης πᾶσιν ἐπίδηλος, τοὔνομα δὲ Μιχαὴλ, τὸ γένος ἔλκων ἐκ τῆς χώρας τῶν Κορινθίων, ἐν αὐτῷ δὲ τῷ ἄστει τῶν Λακώνων τὰς οἰκήσεις ποιούμενος)[1037].

Из цитированного отрывка мы можем заключить, что воин по имени Михаил обладал земельным имуществом в городе Коринф и благодаря этому имуществу получал необходимые ему для службы в армии запасы продовольствия (провианта). Судя по всему, в таком случае Михаилу помогала его семья или какие-либо другие родственники, которые отправляли ему продовольствие в виде определенной части собранного урожая, а также, возможно, денежные ресурсы. Очевидно, подобная ситуация сложилась в связи с тем, что государство не снабжало воинов того подразделения, где служил Михаил, денежными и продовольственными ресурсами, снабжение воинов полностью возлагалось на плечи самих воинов, их семей и родственников. Неслучайно в тексте сообщается, что Михаил стал бедняком, т. е. в ходе военной службы продовольственные запасы его семьи и земельных владений в конечном итоге истощились и он лишился всех ресурсов.

Как предположил Дж. Хэлдон, пример воина Михаила свидетельствует, что к концу X в. в византийской армии действовали два вида снабжения воинов — одни воины получали продовольствие от государства, другие же снабжались за счет своих собственных земельных владений, в последнем случае продовольствие воину отправляли его семья и ближайшие родственники[1038]. В этом смысле примечательно, что любые категории воинов все равно обязательно заносились в специальные военные списки (каталоги, καταλόγοι), независимо от способов снабжения.

Судя по всему, составлением и пополнением данных списков занимались чиновники, которые назывались хартуляриями — в исследовательской литературе к функциям хартуляриев относят ведение официального делопроизводства, т. е. составление и хранение документов, в том числе и финансовых, а также учет земельного имущества различных групп общества. В рамках военной организации хартулярии проводили перепись мужского населения фемы, т. е. составляли списки воинов и регистрировали все их имущественные сделки[1039]. По мнению Дж. Хэлдона, оригиналы военных списков отправлялись в Константинополь и хранились в ведомстве военной логофесии, копии же оставались в административном центре той или иной фемы и находились в распоряжении стратига[1040].

Соответственно, рассмотрим подробнее печати хартуляриев, служивших в различных фемах, в основном эти печати датируются VIII–IX вв.:

1) Θεοτόκε βοήθει τῷ σῷ δούλῳ Μουσιλίῳ β(ασιλικῷ) σπ[α]θ(αρίῳ) (καὶ) χαρτ(ου)[λ(αρίῳ)] τ(οῦ) Ὀψικ(ίου) («Богородица, помоги своему рабу Мусилию, царскому спафарию и хартулярию Опсикия», VIII–IX вв.)[1041];

2) DOS. Vol. IV, p. 1, no. 1.1: Θεοτόκε βοήθει τῷ σῷ δούλῳ Μαρηανῷ σπαθαρ(ίῳ) (καὶ) χα[ρ]τουλαρίῳ [τ]ῶν Βουκ(ε)λλ(αρίων) («Богородица, помоги своему рабу Мариану, спафарию и хартулярию Букеллариев», IX в.);

3) DOS. Vol. IV, p. 1, no. 1.2: Κ(ύρι)ε βοήθη το σο (sic) δουλο (sic) Νικιφ(όρῳ) β(ασιλικῷ) σπαθ(αρο)κανδ(ιδάτῳ) (καὶ) χαρτ(ουλαρίῳ) τ(ῶν) Βουκ(ελλαρίων) («Господи, помоги своему рабу Никифору, царскому спафарокандидату и хартуля-рию Букеллариев», X–XI вв.);

4) Cheynet, Sceaux d'Istanbul 2012, p. 271–272, no. 3.27: Θεοτόκε βοήθει τῷ σ[ῷ] δούλ[ῳ] [Χ]ριστο[φό]ρῳ ὑπάτ(ῳ) [(καὶ) χ]αρτουλ(αρίῳ) [τ(ῶν)] Βουκιλ(λαρίων) (sic) («Богородица, помоги своему рабу Христофору, ипату и хартулярию Бу-келлариев», первая половина IX в.);

5) Cheynet, Sceaux d'Istanbul 2012, p. 357, no. 3.122: Θεοτόκε βοήθει τῷ σ[ῷ] δού[λῳ]. Νικήτᾳ [ὑ]πά(τῳ) (καὶ) χαρ[το]υλ(αρίῳ) τῶν [Θ]ρ[ᾳ]κισ(ίων) («Богородица, помоги своему рабу Никите, ипату и хартулярию Фракисиев», первая половина IX в.);

6) ZV. Vol. I/2, p. 1184–1185, no. 2142: Θεοτόκε βοήθει τῷ σῷ δούλῳ Λέοντι βασιλικῷ σπαθαρίῳ καὶ χαρτουλαρίῳ τ(ῶ)ν Ἀνατολικῶν («Богородица, помоги своему рабу Льву, царскому спафарию и хартулярию Анатоликов», IX в.);

7) DOS. Vol. III, p. 146–147, no. 86.8: Θεοτόκε βοήθει [τῷ] σῷ [δ]ούλῳ Φιλ[αρέ]τῳ β(ασιλικῷ) σ[πα(θαρίῳ) (καὶ)] χαρτ(ουλαρίῳ) τ(ῶν) [Ἀν]ατολ(ικῶν) («Богородица, помоги своему рабу Филарету, царскому спафарию и хартуля-рию Анатоликов», IX в.);

8) ZV. Vol. I/2, p. 1250, no. 2270: Θεοτόκε, βοήθει Ν(ι)κ(ή)τᾳ βασιλικῷ σπαθαροκανδιδάτῳ καὶ χαρτουλαρίῳ τῶν Ἀρμενιακῶν («Богородица, помоги Никите, царскому спафарокандидату и хартулярию Армениаков», вторая половина IX в.);

9) ZV. Vol. I/2, p. 1118, no. 1992: Θεοτόκε βοήθει τῷ σῷ δούλῳ Ἰακώβῳ βασιλικῷ μανδάτορι καὶ χαρτουλαρίῳ τῶν Κιβυῤῥαιωτῶν («Богородица, помоги своему рабу Иакову, царскому мандатору[1042] и хартулярию Кивирреотов», IX в.);

10) ZV. Vol. I/2, p. 1298, no. 2378: Θεοτόκε βοήθει τῷ σῷ δούλῳ Σισιννίῳ βασιλικῷ σπαθαρίῳ καὶ χαρτουλαρίῳ Καππαδοκίας («Богородица, помоги своему рабу Сисиннию, царскому спафарию и хартулярию Каппадокии», IX в.);

11) DOS. Vol. III, p. 56, no. 39.2: Θεοτόκε βοήθει [τ]ῷ σῷ δούλῳ [Ν]ικολά[ῳ] β(ασιλικῷ) σπαθ(αρίῳ) (καὶ) χ[αρ]τουλαρ(ίῳ) τοῦ Ὀψηκ(ίου) («Богородица, помоги своему рабу Николаю, царскому спафарию и хартулярию Опсикия», IX в.);

12) Konstantopoulos, Molybdoboulla, p. 76, no. 159a: Θεοτόκε βοήθει τῷ σῷ δούλῳ Ἰωάννῳ β(ασιλικῷ) βεσ[τ]ήτορ(ι) καὶ χ[αρ]τ(ουλαρίῳ) Πανφ[λα]γ(οινίας) (sic) («Богородица, помоги своему рабу Иоанну, царскому веститору и харту-лярию Пафлагонии», IX в.);

13) ZV. Vol. I/2, p. 1011, no. 1768A: Θεοτόκε βοήθει τῷ σῷ δούλῳ Βασιλείῳ ὑπάτῳ καὶ χαρτουλαρίῳ τῶν Βουκελλαρίων («Богородица, помоги своему рабу Василию, ипату и хартулярию Букеллариев», вторая половина IX в.);

14) ZV. Vol. I/2, p. 1419, no. 2636: Θεοτόκε βοήθει τῷ σῷ δούλῳ… βασιλικῷ σιλεντιαρίῳ καὶ χαρτουλαρίῳ Σελευκείας («Богородица, помоги своему рабу… царскому силентиарию[1043] и хартулярию Селевкии», IX в.);

15) PmbZ, S. 374, no. 5291: Νικηφόρῳ βασιλικῷ σπαθαρίῳ καὶ χαρτουλαρίῳ Σικελίας («Никифору, царскому спафарию и хартулярию Сицилии», VIII–IX вв.);

16) PmbZ, S. 457, no. 7646: Θεοδώρῳ βασιλικῷ σπαθαρίῳ καὶ χαρτουλαρίῳ Σικελίας («Феодору, царскому спафарию и хартулярию Сицилии», VIII–IX вв.);

17) PmbZ, S. 446, no. 1417: Δρόσῳ κανδιδάτῳ καὶ χαρτουλαρίῳ τῆς Θρᾷκης («Дросу, кандидату и хартулярию Фракии», VIII–IX вв.);

18) ZV. Vol. I/2, p. 1157, no. 2080: Κύριε, βοήθει τῷ σῷ δούλῳ Κοσμᾷ ὑπάτῳ καὶ χαρτουλαρίῳ τῆς Θρᾴκης («Господи, помоги своему рабу Козьме, ипату и хартулярию Фракии», первая половина IX в.);

19) DOS. Vol. I, p. 156, no. 71.3: Θεοτόκε βοήθει τῷ σῷ δούλῳ [Μι]χαὴλ [χα]ρτουλ(αρίῳ) τῆς Θρᾴκ[η]ς («Богородица, помоги своему рабу Михаилу, хартулярию Фракии», VIII в.);

20) DOS. Vol. I, p. 156, no. 71.4: Θεοτόκε βοήθει τῷ σῷ δούλῳ Νική[τ]ᾳ [β(ασιλικῷ)] στράτ[ο]ρι (καὶ) χαρτουλαρίῳ Θρᾴκις («Богородица, помоги своему рабу Никите, царскому стратору[1044] и хартулярию Фракии», IX в.).

Представленные печати свидетельствуют, что служба хартуляриев существовала и действовала во всех крупных фемах империи. Судя по всему, хартулярии и протонотарии были двумя главными административными службами той или иной фемы, именно эти чиновники составляли основу бюрократического аппарата любой фемы и, соответственно, именно они были вспомогательным административным персоналом стратига фемы.

Возникает логичный вопрос, какие именно земельные участки регистрировали в своих списках хартулярии? В переработанной версии[1045] биографии Петра из Атрои, одного из основателей и игумена монастыря Святого Захария в местности Атроя на территории Вифинии, вблизи горы Олимп, мы можем найти сведения, проливающие свет на этот вопрос. Сам святой, как определил издатель Жития В. Лоран, жил в 774–837 гг.[1046], монастырь же был основан около 800 г.[1047] В одной из глав текста Жития сообщается о некоем пресвитере по имени Софрона, жившем в деревне Такомы (ἐκ χωρίου Τακώμεως) в Вифи-нии. В числе друзей и знакомых Софроны был схоларий «родом из Китагия (судя по всему, современная Кютахья[1048] в Западной Турции, в византийский период — провинция Фригия. — Е. М.)» (σχολάριον ἐκ Κυταγίου ὁρμώμενον). Согласно тексту, пресвитер Софрона «принял от него (т. е. от схолария. — Е. М.) лошадь, он (т. е. схоларий. — Е. М.) обратился к нему (т. е. к Софро-не. — Е. М.) с просьбой какое-то время заботиться о лошади, поскольку ее хозяин (т. е. схоларий. — Е. М.) был отправлен в царский город (т. е. в Константинополь. — Е. М.) на свою военную службу» (παρέλαβεν αὐτοῦ τὸν ἵππον παρακαλέσαντος ἕως καιροῦ τοῦ διατρέφειν, τοῦ κυρίου ἑαυτοῦ πρὸς τὴν βασιλεύουσαν πόλιν εἰς τὴν ἑαυτοῦ στρατείαν πορευθέντος — Vita retractata Petri Atroae, 110)[1049].

На основании сведений Жития М. Каплан предположил, что в мирное время воины тагм и фемных армий постоянно жили в своих родных деревнях, т. е. в сельской местности, и размещались в военных лагерях только на определенное время для выполнения воинских обязанностей[1050]. Текст Жития, к сожалению, не позволяет ответить на вопрос, где именно жил схоларий, обратившийся с просьбой к пресвитеру Софроне. На наш взгляд, этот схоларий располагался скорее на территории города Китагий, тем не менее автор Жития мог подразумевать, что схоларий родился в Китагии, но ко времени призыва на военную службу проживал уже в сельской местности.

Нам хотелось бы обратить внимание на другой факт — схоларий, отправившийся в Константинополь, определенно был землевладельцем, т. е. в его собственности находился земельный участок, за счет которого он, в частности, содержал своего коня, не исключено, что схоларий владел сразу несколькими лошадьми. М. Каплан пришел к выводу, что по своему составу византийская армия VII–X вв. была преимущественно крестьянской, пополнялась именно из мелкого и среднего крестьянства, более того, сами воины в мирное время были именно крестьянами, отправлявшимися в специальные пункты дислокации только в случае мобилизации, перед началом той или иной военной кампании[1051].

В биографии византийского святого Луки Столпника мы можем найти дополнительные сведения о связи воинов с крестьянским землевладением. Родился он в деревне Аттиком на территории фемы Анатолик[1052]. Как установил И. Делеэ, Лука Столпник (879–986)[1053], согласно тексту Жития, «в возрасте 18 лет» (ὀκτωκαιδέκατον ἔτος ἄγων τῆς ἡλικίας), т. е., следуя расчетам И. Делеэ, в 897 г., был зачислен в армию в связи с нападением болгар. Автор Жития совершенно точно сообщает, что во время военной службы Лука «не получал провиант или царское продовольствие, которое выдается воинам по обычаю, но все средства он получал из дома отца» (οὐκ ὀψώνιον ἤτοι βασιλικὸν λαμβάνων σιτηρέσιον, ὡς ἔθος τοῖς στρατευομένοις δίδοσθαι, ἀλλ' ἐκ τοῦ πατρικοῦ οἴκου πᾶσαν τὴν χορηγίαν ἔχων)[1054].

Следовательно, судя по агиографическим текстам, можно предположить, что земли, которые регистрировались в военных списках, представляли собой личные (семейные) участки воинов — в тот период, когда воины находились в армии и выполняли службу, их семьи и родственники обрабатывали данные участки и из полученных средств снабжали воинов всем необходимым. Интересно отметить, что к концу IX в. уже сложилась и активно действовала практика государственного снабжения, когда государство выдавало воинам продовольствие и денежное содержание, тем не менее воины снабжались все же в основном за счет собственных земельных участков[1055].

Вопрос о правовом статусе земель, принадлежавших воинам-крестьянам, а также о связи этих земель с военной службой интенсивно обсуждался и продолжает обсуждаться в историографии — еще в 1979 г. Дж. Хэлдон пришел к выводу, что все рядовые воины в Византии IX–X вв. владели только своими собственными (семейными) землями, они получали эти земли в наследство от своих родителей, государство же, по мнению Дж. Хэлдона, первоначально, до середины X в., вносило в списки рекрутов только самих юношей призывного возраста, а с середины X в. стало фиксировать и земельные участки, принадлежавшие стратиотам[1056]. Следовательно, по мнению Дж. Хэлдона, к середине X в. обычные рекрутские списки превратились в цензовые, т. е. в имущественные, где перечислялись воины-землевладельцы, их семьи и родственники.

П. Лемерль, в том же, 1979 г. издавший англоязычную (переработанную и расширенную) версию своего труда «Аграрная история Византии», выделил специальную категорию военных домохозяйств — по его мнению, это были семьи, в которых сын нес непосредственно военную службу, в то время как его родители или другие родственники выполняли повинность под названием στρατεία. Под словом στρατεία исследователь понимал обязанность родителей и родственников военнослужащего снабжать его продовольствием, вооружением, амуницией, деньгами и другими необходимыми элементами военной службы, при этом στρατεία была фискальной обязанностью, представляла собой налог, возложенный на семью воина (стратиота) государством. Земельные участки подобных домохозяйств заносились в ценз и находились под контролем государства, которое не позволяло, например, продавать такие земли, даже несмотря на то, что они находились в частной собственности крестьянских семей и не были предоставлены государством[1057].

В 1984 г. Р.-И. Лили, следуя трактовке Дж. Хэлдона, подчеркнул, что в течение IX в. мелкое и среднее крестьянство постепенно разорялось и попадало в зависимость от крупных землевладельцев, что неизбежно наносило удар и по армии, поскольку именно крестьяне служили главным источником пополнения ее рядов. Как результат, с X в. государство, по мнению Р.-И. Лили, начало фиксировать в специальных цензовых списках земли крестьян, служивших в армии, чтобы закрепить эти земли за их собственниками и защитить от посягательств со стороны посторонних лиц. Такие земельные участки, как полагает исследователь, получили название τά στρατιωτικὰ κτήματα ('военные земли')[1058].

В 1988 г. Н. Икономидис, подробно рассмотревший новеллы императора Константина VII Багрянородного и его трактат «О церемониях», отметил, что стратиоты IX–X вв. представляли собой солдат-крестьян (farmer-soldiers), живших в своих домах в мирное время и отправлявшихся на войну только в случае военного призыва — в период военных действий земля воина (стратиота) обрабатывалась его семьей или родственниками, которые снабжали военнослужащего всем необходимым именно из этих средств 53. В 1989 г. Д. Гурецки выделила еще один важный аспект политики Константина VII Багрянородного — по ее мнению, своими новеллами император ввел в действие новый вид земельных держаний, когда государство могло объявить земли обедневших крестьян принадлежащими военному ведомству и обязать владельцев таких земель снабжать армию продовольствием или когда государство переселяло крестьян на пустующие, заброшенные земли, наделяя их статусом военных. Таким образом, по мнению Д. Гурецки, государство стремилось поддержать фонд мелкого и среднего крестьянского землевладения, защитить крестьян от притеснений со стороны крупного чиновничества[1059].

В 1992 г. М. Григориу-Иоанниду пришла к примерно сходным выводам[1060], в 1997 г. П. Магдалино сделал вывод, что новеллы Константина VII не только позволили защитить крестьянское землевладение от посягательств со стороны крупных земельных собственников, но и полностью изменили содержание воинской повинности, στρατεία, которая теперь была привязана не к семье стратиота, а к его земельному участку, более того, сам земельный участок лишался статуса частной собственности и переходил в состав государственного земельного фонда[1061]. Наконец, в 2009 г. Д. Гурецки, подвергнув существенной корректировке свои прежние выводы, подчеркнула, что в середине X в. слово στρατιώτης приобрело новый и более широкий — правовой — смысл, когда данным словом обозначались не только и не столько сами военнослужащие, а скорее все крестьяне, на которых было возложено выполнение повинности στρατεία. Другими словами, по мнению Д. Гурецки, так называли крестьян, земли которых были занесены в специальные военные списки, при этом главная обязанность таких крестьян заключалась в финансовом и продовольственном снабжении армии, в случае же, если они не могли выплачивать налоги, они сами направлялись в армию, где непосредственно несли военную службу[1062].

Представленный историографический обзор свидетельствует, что большинство исследователей признают отсутствие в Византии какого-либо условного служилого землевладения, когда государство выдавало воинам (стратио-там) земли за их военную службу и на условии выполнения этой службы. Как раз наоборот, по оценке исследователей, стратиоты владели своими собственными (семейными) земельными участками, которые они получали не от государства, а по наследству от своих родителей.

Мы полностью согласны с представленной позицией, поскольку все рассмотренные выше агиографические источники подтверждают эту точку зрения — действительно, рекрутирование в армию проводилось по местному принципу, т. е. войсковые подразделения пополнялись из местного населения той территории, где они располагались и выполняли военную службу, более того, по социальному происхождению воины (стратиоты) были именно крестьянами, они представляли собой мелких и средних свободных землевладельцев, а их земли были занесены в государственные цензовые списки. Эти земли по своему правовому статусу принадлежали к категории семейных участков, т. е. они находились в собственности крестьянских семей, воины получали такие земли от своих родителей, а не от государства. На период военной службы юноши оставляли дома своих родителей (или семьи) и находились в гарнизоне (крепости), где располагалось их войсковое подразделение, в то время как родственники воина обрабатывали за него землю и снабжали его из этих средств всем необходимым. Судя по всему, после завершения боевых действий фемные армии, участвовавшие в боевых действиях, распускались и воины возвращались в свои родные дома, в случае же начала новой военной кампании они вновь призывались на службу и перемещались в свои боевые лагеря (крепости)[1063].

Возникает закономерный вопрос — когда именно возникла эта система? Первый по времени текст, позволяющий хотя бы приблизительно ответить на этот вопрос, — «Эклога» Льва III Исавра и его сына-соправителя Константина, будущего императора Константина V. Как известно, «Эклога» представляет собой законодательный свод Византийской империи, первый после Юстиниана I опыт кодификации греко-римского права. Современная историография датирует время составления «Эклоги» мартом 741 г.[1064], соответственно, сведения «Эклоги» отражают ситуацию, сложившуюся к середине VIII в.

Наиболее подробные сведения о военном землевладении содержит XVI титул «Эклоги», посвященный статусу и составу военного имущества, т. н. пекулия. Согласно тексту титула, «военный пекулий — это то, что воины, подвластные отцу и деду, приобретут благодаря своей военной службе» (Στρατιωτικὰ πεκούλιά εἰσιν, ἅπερ στρατιῶται ὑπεξούσιοι ὄντες πατρί τε καὶ πάππῳ ἐκ τοῦ στρατιωτικοῦ αὐτῶν πράγματος ἐπικτήσονται. — E. 16.1, ed. L. Burgmann, S. 220, 1. 703–704). В случае, если «этот пекулий расходуется по их решению (т. е. по решению воинов. — Е. М.), их наследники (очевидно, дети или непрямые родственники воинов. — Е. М.) не могут требовать, чтобы им (т. е. наследникам. — Е. М.) в соответствии с обычаем вернули часть этого пекулия» (δαπανωμένου δὲ διὰ τῆς βουλήσεως αὐτῶν μὴ δύνασθαι τοὺς κληρονόμους αὐτῶν ἐκ τοῦ τοιούτου πεκουλίου τὴν νόμιμον μοῖραν ἀπαιτεῖν). Как утверждает законодатель, «но в их власти (т. е. во власти воинов. — Е. М.) подарить этот (пекулий) или по своему решению полностью оставить его (себе)» (ἀλλ' ἐν ἐξουσίᾳ αὐτοὺς εἶναι τὸ τοιοῦτον δωρεῖσθαι ἢ διὰ βουλήσεως αὐτῶν καταλιμπάνειν ἐντελῶς πεκούλιον. — E. 16.1, S. 220, 1. 706–710). Более того, XVI титул «Эклоги» четко предписывает, что «после смерти их родителей (т. е. родителей воинов. — Е. М.) (пекулий) не входит в состав отцовского имущества и не делится как отцовское имущество, но считается исключительно и только их (т. е. воинов. — Е. М.) личным (имуществом)» (καὶ μετὰ τελευτὴν δὲ τῶν αὐτῶν γονέων μὴ ὡς πατρῷον αὐτῶν συνεισάγεσθαι ἢ διαιρεῖσθαι, ἀλλ' ἐν ἐξαιρέτῳ τοῖς ἰδικοῖς αὐτῶν καὶ μόνον γνωρίζεσθαι προσώποις. — E. 16.1, S. 220, 1. 710–712).

Далее законодатель подчеркивает, что «если после смерти их родителей (т. е. родителей воинов. — Е. М.) останутся братья и если один из них служит в армии, а другой остается в доме, то если они заключат соглашение друг с другом, пусть владеют в соответствии с соглашением[1065]. Если же не заключат соглашение и по истечении 10 лет с начала военной службы они будут жить вместе друг с другом, то пусть они в равной мере владеют всем, что они приобрели или благодаря жалованью, или благодаря средствам их общего дома, или благодаря усилиям того брата или братьев, кто оставался в доме. Если же по истечении 10 лет еще 3 года они будут жить вместе и после этой совместной жизни отделятся друг от друга, то пусть воин забирает с собой исключительно и только своего коня, седло, уздечку и свое оружие и, конечно же, панцирь, если он его приобрел, все же остальное пусть они по-братски разделят между собой в равной мере» (Εἰ δὲ καταλειφθῶσιν ἀδελφοὶ μετὰ τὴν τελευτὴν τῶν γονέων αὐτῶν καί τις ἐξ αὐτῶν στρατευθῇ, ὁ δὲ ἕτερος μείνῃ ἐν τῷ οἴκῳ, εἰ μὲν σύμφωνα ποιήσωσι μετ' ἀλλήλων, τὰ μεταξὺ αὐτῶν στοιχηθέντα κρατείτωσαν· εἰ δὲ ἀστοιχήτως τοῦτο ποήσωσι καὶ μέχρι δεκαετίας μετὰ τὸ στρατευθῆναι ἕνα ἐξ αὐτῶν συζήσωσι, πάντα τὰ ἐπικτηθέντα αὐτοῖς εἴτε ἀπὸ ῥόγας εἴτε ἀπὸ καμάτων τοῦ κοινοῦ αὐτῶν οἴκου καὶ σπουδῆς τοῦ ἐν τῷ οἴκῳ μείναντος ἀδελφοῦ ἢ ἀδελφῶν ἐξ ἴσης καὶ ἐφ' ἴσης μοίρας κομίζεσθαι αὐτούς· μετὰ δὲ τὴν δεκαετίαν ἕως ἑτέρων τριῶν χρόνων συζώντων αὐτῶν μετ' ἀλλήλων καὶ μετὰ τοῦτο συμβῇ αὐτοὺς ἀπ' ἀλλήλων διαιρεθῆναι, ἐπαίρειν τὸν στρατιώτην ἐν ἐξαιρέτῳ τὸ ἱππάριον αὐτοῦ σὺν τοῦ σελλοχαλίνου καὶ τὸ ἄρμα αὐτοῦ καὶ ἐὰν ὡς εἰκὸς ἐπεκτήσατο λωρίκην καὶ μόνον, τὰ δὲ λοιπὰ πάντα μερίζεσθαι αὐτοὺς ἀδελφικῶς ἐξ ἴσης μοίρας. — E. 16.2.1, S. 220, 1. 713–718 — 221, 1. 719–724). XVI титул завершается словами о том, что «если они будут жить вместе больше 13 лет и если после этого найдется что-либо, что он (т. е. воин. — Е. М.) приобрел из средств своего жалованья и сохранил (у себя), пусть он владеет этим сам» (εἰ δὲ καὶ ἐπέκεινα τῶν δεκατριῶν χρόνων συζήσωσι μετ' ἀλλήλων καὶ εὐρεθῇ τίποτε ἐκ τῶν μετὰ ταῦτα ῥογῶν αὐτοῦ ἐπικτησάμενος καὶ σῴζεται, καὶ τοῦτο κομίζεσθαι αὐτόν. — E. 16.2.1, S. 221, 1. 724–726).

Прежде всего подчеркнем, что мы переводим слово ῥόγα (рога) как 'жалованье', поскольку именно так в официальных византийских правовых текстах, трактатах и в частных юридических документах называли жалованье, которое выплачивалось чиновникам военной и гражданской администрации, при этом на всех уровнях — вплоть до конца X в. рогу получали и рядовые воины, и представители командного состава армии[1066]. Второй важный момент — все цитированные пассажи XVI титула «Эклоги» однозначно свидетельствуют, что земельный участок, на территории которого совместно жили несколько братьев и который они совместно обрабатывали, представлял собой их семейную собственность, братья получили данный участок не от государства, а по наследству от своих родителей.

Как видно из текста XVI титула, земельный участок рассматривался в качестве общей собственности всех братьев, они владели данным участком коллективно и делили его поровну. Судя по всему, в случае, если кто-либо из братьев уходил из родительского дома и заводил собственную семью, он получал право продать свою долю родительского земельного имущества. Наоборот, личным имуществом того из братьев, который служил в армии, считались его конь, упряжка, седло, оружие, боевой защитный панцирь, а также все, что брат приобрел на свое жалованье уже впоследствии, после завершения военной службы и возвращения в дом родителей. Фактически можно сделать вывод, что солдатское жалованье (рога), полученное воином за службу, входило в состав его личного военного имущества (пекулия) и находилось только в его распоряжении. Соответственно, те братья, которые не служили в армии, не имели права претендовать на эти деньги.

В 1979 г. Дж. Хэлдон пришел к выводу, что ситуация, представленная в тексте XVI титула «Эклоги», сложилась еще в эпоху Ираклия, когда войсковые подразделения, эвакуированные из Сирии, Палестины и Месопотамии, переместились в Малую Азию и были расквартированы на землях мелкого и среднего крестьянства. Первоначально воины разместились в регионах Малой Азии на правах постоя, поскольку у Ираклия просто не было иной возможности оплачивать службу воинов — запасы денежных ресурсов истощились, поэтому Ираклий, как предположил Дж. Хэлдон, принял решение расселить воинов на землях сельского гражданского населения. Позже, к 660-м гг., воины и сами стали частью крестьян-землевладельцев — они либо приобрели земли в собственность, либо арендовали их у крестьян. Соответственно, воины-крестьяне владели своими собственными землями и получали с этих земель все необходимое для службы в армии (лошадь, оружие, провиант), родственники воина снабжали его продовольствием в течение всего периода, когда он находился на службе в армии. В таком социальном и правовом статусе, по оценке Дж. Хэлдона, XVI титул «Эклоги» как раз и фиксирует воинов византийской армии, таким статусом они обладали к 741 г.[1067]

В 1983 г. У. Тредголд оспорил позицию Дж. Хэлдона и пришел к выводу, что земли, на которых Ираклий расселил воинов, принадлежали не крестьянам, а государственному фиску — они представляли собой обширные императорские поместья, Ираклий предпочел просто раздать эти земельные участки воинам в качестве вознаграждения за их службу, впоследствии воины и сами превратились в крестьян-землевладельцев и полностью растворились в местном крестьянском населении[1068]. В 1987 г. Р.-И. Лили подверг критике вывод У. Тредголда и подчеркнул, что сведения «Эклоги» не позволяют говорить о какой-либо связи между земельными владениями воинов и их службой в армии — воины не только могли свободно завещать свои земельные участки и передавать их по наследству, но должны были делить земельную собственность со своими братьями в случае, если жили вместе с ними в одном доме. Все эти факты, по мнению Р.-И. Лили, опровергают наличие военно-служилого (условного) землевладения в Византии VII–VIII вв. — Ираклий не раздавал государственные земли воинам, они владели своими собственными (семейными) участками[1069].

Прежде всего серьезные сомнения вызывает тезис Дж. Хэлдона о том, что во время правления Ираклия воины были расквартированы (were billeted) на землях крестьян — в условиях тяжелых войн с арабами и истощения финансовых ресурсов государства размещение воинов на землях гражданского населения увеличило бы налоговую нагрузку на крестьян и привело бы только к полному разорению мелких и средних сельских собственников. Позиция же У. Тредголда, на наш взгляд, крайне уязвима в количественном отношении — к 639–641 гг., когда произошла эвакуация войск из Сирии и Месопотамии, в Малой Азии не могло быть столько императорских земель, чтобы их хватило для расселения бывшей экспедиционной армии Востока. Многие владения императорского фиска были разорены в период персидских вторжений и у нас нет данных, в какой мере и насколько Ираклий восстановил государственные земли после завершения боевых действий с персами, т. е. после 628 г.

На наш взгляд, определенные уточнения в этот вопрос позволяют внести сведения новеллы, сохранившейся в качестве приложения к основному тексту «Эклоги». Эту новеллу в 1977 г. опубликовал Д. Зимон, по его мнению, новелла принадлежит авторству Льва III Исавра и Константина (V), аргументом для исследователя послужил тот факт, что текст новеллы дошел до нас в рукописях «Эклоги» в качестве дополнения к XVIII титулу этого законодательного свода[1070]. Позицию Д. Зимона подверг сомнению Л. Бургманн, который заключил, что новелла была составлена в целом до 867 г., т. е. до восшествия на престол Василия I, основателя Македонской династии[1071]. Совсем недавно М. Т. Дж. Хемфрис пришел к выводу, что авторами новеллы были все же Лев III Исавр и Константин (V), исследователь датировал издание новеллы коротким промежутком времени между мартом и июнем 741 г.[1072]

Полный титул новеллы звучит как «О женатых воинах, прибывающих в дома, приносящих с собой свое жалованье и совершающих труды (очевидно, текст имеет в виду какие-либо земледельческие, сельскохозяйственные работы воина, вернувшегося со службы. — Е. М.)» (Περὶ γαμβρῶν στρατιωτῶν εἰσερχομένων εἰς οἴκους εἰσφερόντων ῥόγας αὐτῶν καὶ καμάτους ποιούντων). Согласно тексту новеллы, «все вещи и деньги, которые он (т. е. воин. — Е. М.) принес с собой в этот дом, пусть он полностью забирает с собой, если он получил их официально в виде царских даров или благодаря своему мечу (т. е. то, что он захватил в виде добычи во время военных действий. — Е. М.), а также то жалованье, которое он официально привезет с собой в этот дом. При этом тесть совершенно четко записывает, что он (т. е. тесть. — Е. М.) сделал для его (т. е. воина. — Е. М.) походов, т. е. для его военного снаряжения, расходов и продовольствия, и в целом (записывает) все, что он (т. е. тесть. — Е. М.) смог предоставить для его (т. е. воина. — Е. М.) покупок и походов» (ἵναπάντα (sic), ἅπερ εἰσήγαγεν εἴδη καὶπράγματα (sic) ἐν τῷ τοιούτῳ οἴκῳ, ἐπάρῃ ἀνελλιπῶς, καὶ εἴτιπερ φανῇ ἐσχηκὼς ἀπὸ βασιλικῶν δωρημάτων καὶ ἐκ τοῦ σπαθίου αὐτοῦ καὶ ἅσπερ φαίνεται εἰσαγαγὼν ἐν τῷ τοιούτῳ οἴκῳ ῥόγας αὐτοῦ· προδήλως τοῦ πενθεροῦ καταγραφομένου ἅσπερ ἐποίησεν εἰς αὐτὸν ἐξόδους, τουτέστιν εἰς στρατιωτικὴν ἐξόπλισιν, εἰς δαπάνην αὐτοῦ καὶ εἰς φορεσίαν καὶ 68 ἀπλῶς, εἴ τι δυνηθῇ παραστῆσαι εἰς ἀγορασίας καὶ ἐξόδους αὐτοῦ)[1073].

На наш взгляд, смысл документа вполне очевиден — новелла четко разделяет имущество, которое воин приобрел в ходе своей военной службы, и имущество, которое приобрел для воина его тесть или какие-либо другие родственники. Другими словами — тесть должен был закупить для воина боевое снаряжение[1074] (оружие и, возможно, доспехи), продовольственные запасы (провиант), а также предоставить ему определенную сумму денег, чтобы воин, в свою очередь, мог купить продовольствие уже в дальнейшем, в ходе участия в военном походе. Тесть получал право записывать, т. е. регистрировать все свои расходы в специальном документе, и на основании этого документа воин обязан был возместить своему тестю данные расходы уже после возвращения[1075] из армии, т. е. после завершения службы или боевых действий.

И наоборот, те деньги, которые воин получил в виде жалованья за свою службу, а также различные дары от императоров и военного начальства рассматривались в качестве личной собственности (имущества) воина, тесть не имел права претендовать на это имущество. Интересно, что в состав личного имущества (пекулия) воина входила и добыча, приобретенная непосредственно в ходе боевых действий. Судя по всему, эта добыча представляла собой награбленное имущество врага — как предположил Т. Колиас, для византийской армии грабеж вражеских территорий был не только средством деморализации и устрашения противника, но и способом снабжения своих собственных воинов во время боевых действий на территории врага[1076].

Как мы полагаем, сведения новеллы, опубликованной Д. Зимоном, в значительной мере дополняют и уточняют сведения XVI титула «Эклоги» — в состав личного имущества воина входили его доспехи (панцирь), т. е. защитная амуниция, конь, уздечка, седло, боевые награды, жалованье и добыча, приобретенная в ходе военных действий. Вместе с тем родственники воина (его братья[1077], родители, тесть) должны были в обязательном порядке[1078] предоставить воину провиант, оружие (боевое снаряжение) и определенную денежную сумму, по возвращении из армии воин должен был возместить своим родственникам эти затраты.

Ж. Моссе и П. Яннопулос пришли к выводу, что воин, представленный в XVI титуле «Эклоги», не был воином-крестьянином, поскольку сама «Эклога» строго запрещала воинам совмещать службу и сельское хозяйство, т. е. пребывать на своей земле и обрабатывать ее во время военной службы[1079]. Подобная точка зрения кажется нам неубедительной, поскольку запрещение, сформулированное в «Эклоге», затрагивало не само землевладение и его статус, а исключительно вопрос о дезертирстве — во время военной службы воин должен находиться только в своем лагере (крепости), а не пребывать дома в качестве гражданского лица. Запрещение находиться дома не отменяет для воина владения земельным участком, просто он мог находиться на его территории, т. е. в пределах своей сельской общины, и обрабатывать землю только в мирное время, после возвращения из армии и завершения боевых действий.

Н. Икономидис прямо определил воинов, упоминаемых в XVI титуле «Эклоги», как воинов-крестьян (farmer-soldiers), свои дома они покидали только на период боевых действий. В отсутствие воинов их земли обрабатывались их родственниками, которые должны были снабжать их всем необходимым, т. е. деньгами, вооружением и продовольствием[1080]. Судя по всему, государство мало интересовал вопрос, как воин обрабатывает свой участок в мирное время, главное, чтобы крестьянин, призванный на службу, находился в своей крепости постоянно, а не временно, т. е. чтобы воин не оставлял место службы и не возвращался самовольно в родную деревню. Подобное запрещение четко сформулировано в тексте, известном под условным названием «Военный закон» (Νόμος στρατιωτικός).

Датировка «Военного закона» вызывала и продолжает вызывать оживленные дискуссии в исследовательской литературе — в 2009 г. Л. Бургманн предположил, что этот текст был создан после середины VII в., но до эпохи правления Льва VI Мудрого (886–912). М. Т. Дж. Хемфрис поддержал позицию Л. Бургманна[1081] — к сожалению, текст «Военного закона» не содержит критериев для более точной датировки. Сам «Военный закон» представляет собой перечень штрафных санкций и наказаний для воина, совершившего какой-либо проступок или преступление, одна из статей закона непосредственно затрагивает наш сюжет. По словам законодателя, «(воины) не должны заниматься сельским хозяйством или торговлей и не должны брать в свои руки дела гражданского управления, поскольку (в таком случае) они изгоняются с военной службы и лишаются военных привилегий» (μήτε δὲ γεωργίαις ἀπασχολείσθωσαν ἢ ἐμπορίαις μήτε πολιτικὴν φροντίδα εἰς ἑαυτοὺς λαμβανέτωσαν ἐπεὶ τῆς στρατείας καὶ τῶν στρατιωτικῶν προνομίων ἐκβάλλονται)[1082].

Смысл данного предписания (точнее, запрещения) становится понятнее, когда мы сопоставляем сведения «Военного закона» с данными «Эклоги»: в том же XVI титуле императоры отмечают, что воины «могут завещать (пекулий), размещаясь в лагерях»[1083] (εἰς ἃ διατίθεσθαι δύνανται καὶ ἐν σεδέτοις διάγοντες. — E. 16.1, S. 220, 1. 704–705). Еще один титул «Эклоги», XVII, четко указывает: «Если кто-либо ворует в лагере[1084] или во время похода, то если он (сворует) оружие, пусть подвергнется бичеванию, если же (сворует) вследствие безрассудства, пусть ему отрубят руку» (Ὁ κλέπτων ἐν φοσσάτῳ ἤτοι ἐν ἐκσπεδίτῳ, εἰ μὲν ὅπλα, τυπτέσθο, εἰ δὲ ἄλογον, χειροκοπείσθο. — E. 17.10, S. 228, 1. 801–802). Эти установления «Эклоги» четко свидетельствуют, что воины проходили службу и размещались именно в лагерях, т. е. в крепостях, во время службы в армии они не имели права покидать свой лагерь и возвращаться в родные дома[1085]. С учетом сведений «Эклоги» мы можем заключить, что, судя по всему, новелла, опубликованная Д. Зимоном, иллюстрирует ситуацию, когда воин либо полностью завершил свой срок службы и вернулся (εἰσερχόμενος — 'прибыл') в дом к тестю, либо (что более вероятно) прибыл в свою деревню лишь на время, в связи с отпуском. Напомним, в новелле утверждается, что воин может забрать с собой (ἐπάρῃ) свое личное имущество, следовательно, на наш взгляд, воин должен был покинуть дом тестя по причине завершения отпуска.

В главе III (§ 4, пункт 3) мы уже рассматривали печати, упоминающие провинции (αἱ ἐπαρχίαι) армий Армениак, Анатолик и Опсикий. Судя по всему, легенды данных печатей прямо отражают ситуацию, представленную в титулах «Эклоги». Слово «провинция» неслучайно упоминается во множественном числе — в административно-территориальном плане гарнизоны (крепости) каждой армии были разбросаны сразу по нескольким провинциям, соответственно, в VIII в., как свидетельствуют титулы «Эклоги», эти крепости обозначались терминами σέδετα или φοσσᾶτον. В свою очередь, в каждой крепости служили воины, которые не имели права покидать свои гарнизоны во время службы. Таким образом, каждая византийская региональная армия представляла собой совокупность (группу) крепостей, разбросанных по разным провинциям, тем не менее провинции граничили друг с другом и постепенно объединялись в новый военный округ — фему.

На основании изложенного выше материала мы можем заключить, что система рекрутского набора, основанная на локальном принципе, когда юноши из крестьянских семей призывались в армию и служили в том же регионе, где находилась их родная деревня, а родственники рекрута снабжали его всем необходимым из средств собственного домохозяйства и обрабатывали за него семейный земельный участок, сложилась к середине VIII в., к 741 г. эта система уже четко и последовательно функционировала[1086].

Несколько дополнительных сведений о системе рекрутского набора и снабжения армии предоставляет письмо константинопольского патриарха Николая I Мистика (занимал свою кафедру в 901–907 и 912–925), где он упоминает о женщине, которая вместе с единственным сыном жила «в большой бедности и нужде» (πολλῇ πενίᾳ καὶ ἐνδείᾳ)[1087]. Как сообщает византийский патриарх, «государственный налог… принуждает ее (т. е. женщину. — Е. М.) зачислить (сына) в военный легион, для которого она не располагает конем, колчаном (т. е. сумкой для стрел. — Е. М.), шлемом и мечом, чтобы воин мог защитить себя, но отправляет на войну всю эту бедность, а ведь (воин) едва ли сможет ежедневно вести войну против бедности» (δημόσιος λόγος καὶ στρατιωτικῇ λεγεῶνι βιάζεται καταλέξαι, ᾗ οὐκ ὕπεστιν ἵππος, οὐ φαρέτρα καὶ κράνος καὶ φάσγανον, οἷς τὸν ἑαυτῆς περιφράξοι στρατιώτην, ἀλλὰ πᾶσαν ταύτην ἐξοπλίζει πενίαν ὡς μόλις τὸν ἐφήμερον τῆς ἐνδείας ἀντιστρατεύεσθαι πόλεμον)[1088].

Смысл текста достаточно прост — женщина, пребывающая в бедности, не может предоставить своему сыну, отправляющемуся на службу в армию, коня, колчан со стрелами, меч и шлем. Соответственно, Николай I Мистик высказывает опасение, что воин не сможет полноценно выполнять боевую службу по причине крайней бедности и полного отсутствия какого-либо вооружения, — как результат, патриарх обращается к императору с просьбой освободить сына этой женщины от обязанности служить в армии.

История, представленная в письме Николая I Мистика, примечательна, поскольку она отчетливо свидетельствует, что родственники рекрута должны были снабдить его всеми необходимыми средствами, включая и полный комплект вооружения, исключительно на свои собственные средства, государство никак не компенсировало родственникам воина их расходы, все содержание воина полностью ложилось на плечи его семьи[1089]. Единственное, что государство предоставляло воину (и только самому воину), — это жалованье, и оно принадлежало только воину, считалось его личной собственностью.

В таком случае возникает новый вопрос — что представляла собой система оплаты службы воинов, т. е. как именно государство выплачивало воинам их жалованье, как распределяло денежные средства? Ранее, в главе III (§ 8), основываясь на сведениях «Жизни Панкратия из Таормины», мы уже рассматривали вопрос о солдатском жалованье на примере Сицилии и пришли к выводу, что стратиг Сицилии регулярно выплачивал жалованье воинам своей армии перед началом каждой военной кампании. Тем не менее специфика Сицилии состояла в том, что под контролем стратига этой фемы находились обширные земельные владения римского папы и налоговые поступления с данных земель представляли собой обширные денежные ресурсы. Подобный источник финансирования позволял стратигу выплачивать жалованье воинам напрямую из средств государственной казны.

Какая ситуация сложилась в других регионах империи? Как предположил Н. Икономидис, первая в Византии эпохи Темных веков (VII–IX вв.) крупномасштабная экономическая реформа, в результате которой земельный налог с крестьян стал взиматься в денежном исчислении, произошла только при Константине V, в 769 г. Другими словами, именно при Константине V крестьяне стали выплачивать поземельный налог не в виде урожая, т. е. продуктов, а в виде денежных сумм, при этом, по мнению Н. Икономидиса, монетизация поземельного налога охватила всю империю, все ее регионы[1090]. На основании сведений «Эклоги» и новеллы, опубликованной Д. Зимоном, рискнем предположить, что в ограниченных масштабах попытки монетизации поземельного налога, по крайней мере, его отдельных видов, предпринимались и до 769 г. На наш взгляд, уже при Льве III Исавре, т. е. в 717–741 гг., активно действовал налог, когда родственники воина-рекрута, зачисленного на службу в армию, должны были обрабатывать его земельный участок и снабжать его не только продовольствием, но и денежными средствами, более того, как мы полагаем, именно эти деньги и получали статус роги, т. е. воинского жалованья.

Кто собирал эти денежные платежи с родственников рекрута и кто распределял жалованье воинам? На наш взгляд, данными вопросами занимались коммеркиарии, подробнее мы разбирали функции службы коммеркиариев в предшествующей, III главе нашей монографии. По аналогии с примером Сицилии мы можем предположить, что коммеркиарии собирали денежные суммы и затем выплачивали эти суммы уже в виде жалованья (роги) непосредственно перед началом военной кампании. Судя по всему, в течение всего последующего хода боевых действий, т. е. в течение всего времени дальнейшего участия в военной экспедиции, воин должен был рассчитывать только на деньги, предоставленные его родственниками. Именно поэтому, как нам кажется, «Эклога» запрещала воинам заниматься торговлей в период военных действий — судя по всему, воины действительно торговали (например, имуществом, награбленным у врага, частью своей добычи) с целью получить дополнительные запасы денежных средств, так как суммы, собранной для них родственниками, явно не хватало на все время боевых действий, одной только этой суммы для воинов было недостаточно.

Более того, неслучайно «Эклога» утверждает, что рога, т. е. воинское жалованье, рассматривается как часть личного имущества воина и не подлежит возврату в пользу родственников воина. То есть даже если воин потратил какую-то часть суммы, собранной для него родственниками, он не был обязан возвращать им растраченные деньги. В качестве подтверждения нашей идеи мы хотели бы привести сведения нескольких агиографических источников, повествующих о событиях конца VIII — первой половины IX в.

В 1934 г. М.-А. Фурми и М. Леруа издали одну из версий биографии Филарета Милостивого — крупного византийского землевладельца из Пафлагонии, жившего во второй половине VIII в. и совершившего многочисленные благие деяния в пользу бедных и неимущих. Издание текста основывалось на рукописи XI в. Genuensis 34, которая, по мнению М.-А. Фурми и М. Леруа, «если не была переписана с рукописи самого автора», то, во всяком случае, была наиболее близка к оригиналу[1091].

Тем не менее следует подчеркнуть, что текст «Жизни Филарета Милостивого» сохранился в еще одной рукописи — Parisinus gr. 1510, по которой за несколько десятилетий до французских исследователей российский византинист А. А. Васильев опубликовал данный агиографический памятник в «Известиях русского археологического института в Константинополе». Вслед за составителями каталога греческих рукописей Национальной библиотеки Франции А. А. Васильев датировал рукопись XII в.[1092], подчеркнув большую важность этого Жития как источника по истории византийского государства и общества второй половины VIII в., т. е. той эпохи, когда жил Филарет Милостивый.

Сравнив лексический состав и стилистику обеих версий текста, М.-А. Фурми и М. Леруа пришли к выводу, что рукопись Genuensis 34 донесла до нас текст более древний, чем Parisinus gr. 1510, более того, по их мнению, версия, сохранившаяся в Parisinus gr. 1510, представляет собой копию, переписанную непосредственно с Genuensis 34[1093]. Датировка рукописи Parisinus gr. 1510, предложенная в свое время А. А. Васильевым, долгое время находила поддержку среди исследователей[1094], пока Л. Риден не высказал идею, что текст, опубликованный А. А. Васильевым, на самом деле был написан в X в. и, следовательно, содержал, по его мнению, более стилистически выверенную и существенно откорректированную версию биографии Филарета Милостивого, из которой переписчик удалил все фразы и обороты речи, восходившие к разговорному языку. Другими словами, по оценке Л. Ридена, версия Parisinus gr. 1510 — это независимая и самостоятельная литературная переработка оригинального текста, тогда как версия Genuensis 34 в большей степени отразила особенности живой народной речи[1095].

В 2002 г. вышло в свет новое, на сегодня последнее, издание «Жизни Филарета Милостивого», подготовленное Л. Риденом на основе сличения тех же двух рукописей — Genuensis 34 и Parisinus gr. 1510, — именно генуэзская рукопись рассматривается в этом издании как наиболее аутентичная, близкая к оригиналу. В предисловии к изданию текста Л. Риден, несколько скорректировав свою более раннюю позицию, отметил, что он поддерживает предположение М.-А. Фурми и М. Леруа о том, что рукопись Parisinus gr. 1510 представляет собой всего лишь копию с более древней генуэзской рукописи[1096].

Подчеркнем, что все названные выше авторы в основном решали проблему датировки и связи двух рукописей с помощью филологического и палеографического анализа, мы же хотели бы привлечь внимание к небольшому сюжету, упомянутому в обеих версиях «Жизни Филарета Милостивого», — мы полагаем, что этот сюжет, непосредственно связанный с темой нашего исследования, может раскрыть проблему приоритета той или иной рукописи уже с позиций ее содержания, самого характера изложения сведений.

Для удобства сведем все цитаты из каждой версии, включая и новое издание Л. Ридена, в небольшую таблицу (табл. 3), наглядно показывающую глубину различий между двумя сохранившимися редакциями Жития.

Таблица 3

Две версии Жития Филарета Милостивого

Текст Genuensis 34[1097]

Μετὰ δὲ χρόνον τινὰ ἐλθούσης βασιλικῆς ἐπικουρίας πρὸς τὸ ἐκεῖσε στρατόπεδον ἵνα στρατεύσωνται κατὰ τῶν Ἰσμαηλιτῶν, ἀδνουμιαζόντων τὸν χιλιάρχην καὶ ἑκατοντάρχην καὶ πεντηκοντάρχην ἐπιμελῶς τὸ πλῆθος τῶν στρατιωτῶν ἀπαιτοῦντες αὐτῶν τά τε δικάβαλλα καὶ τὰ ἄρματα αὐτῶν ἀνελλιπῶς

Перевод

Через некоторое время, когда от царя прибыла помощь к (располагавшемуся) там войску, чтобы выступить в поход против исмаилитов, хилиарх, гекатонтарх и пентеконтарх стали тщательно выяснять у (каждого) из массы прибывающих на сборы воинов, (есть ли) у них в полном составе две лошади и оружие

Текст Parisinus gr. 1510[1098]

Μετὰ δὲ χρόνους τινὰς ἦλθεν ἐκ βασιλέων κέλευσις τοῦ ἐπιστρατεῦσαι κατὰ τῶν Ἰσμαηλιτῶν ληϊζομένων τὰ τῶν Ῥωμαίων. τοῦ ἀδνουμίου οὖν προσδοκωμένου ἀπῃτοῦντο οἱ στρατιῶται τά τε δικάβαλλα καὶ τὰ ἅρματα αὐτῶν ἀνελλιπῶς

Перевод

Через некоторое время от царей пришел приказ выступить в поход против исмаилитов, грабивших (земли) ромеев. Поэтому у солдат, ожидающих сбора, потребовали в полном составе двух лошадей и оружие

Приведенные отрывки из двух версий Жития, как мы полагаем, определенно отражают различия в понимании смысла и содержания византийской военной организации второй половины VIII в. М.-А. Фурми и М. Леруа отождествили вторжение арабов, представленное в обеих версиях Жития, с крупной завоевательной экспедицией, предпринятой халифатом Аббасидов против Византии в 782 г.[1099] Но сам текст, рассказывающий об этих событиях, был написан внуком Филарета, Никитой, который, по оценке большинства исследователей, завершил свой текст в 821–822 гг.[1100]

Как видим, в редакции, сохранившейся в генуэзской рукописи, четко говорится о «прибытии» (ἐλθούσης) войсковых подразделений, эти подразделения были отправлены на помощь той армии, которая уже размещалась в Пафла-гонии, где как раз и жил Филарет (βασιλικῆς ἐπικουρίας πρὸς τὸ ἐκεῖσε στρατόπεδον). Более того, из текста следует, что военная администрация в лице гекатонтарха, пентеконтарха и хилиарха не участвовала в вопросах снабжения армии транспортными средствами и другими необходимыми материалами.

Сведения генуэзской рукописи показывают, что военное начальство даже вводило специальные наказания за отсутствие у воинов этих средств.

Например, один из воинов, Мусулий, лишившись единственной лошади, которая была у него в наличии, высказывает опасение, что «хилиарх» подвергнет его бичеванию на смотре войск (ἵνα μὴ ὁ χιλίαρχος μαστιγώσῃ με — «чтобы хилиарх не подверг меня бичеванию»)[1101], если узнает, что Мусулий не выполнил приказ — доставить двух лошадей и оружие. В этом смысле мы полагаем, что земельный участок, которым владел Мусулий, принадлежал ему на правах личной собственности и был получен не от государства, а по наследству от его родителей, равно как были получены по наследству земельные участки всех воинов, готовившихся выступить в поход против арабов в 782 г., и поэтому государство переложило на плечи самих военнослужащих вопросы снабжения и продовольственного обеспечения[1102].

В версии, дошедшей до нас в парижской рукописи, этот факт представлен еще более четко, поскольку там фигурирует слово «приказ» (κέλευσις), что определенно свидетельствует о наличии принудительного рекрутского набора, проводившегося по местному, территориальному принципу. То есть, согласно тексту парижской рукописи, сельские жители в лице молодых юношей, достигших возраста 18–19 лет и владевших своими собственными земельными участками, должны были явиться на сборы, взяв с собой имеющиеся у них подручные средства.

Но совершенно точно можно утверждать, что государство не выдавало этим юношам каких-либо дополнительных денежных средств помимо той суммы, которую собирали для рекрутов их родственники. Сведения из «Жизни Филарета Милостивого» (генуэзская рукопись) указывают на тот факт, что даже к концу VIII в. государство никак не компенсировало родственникам воина расходы на подготовку его к участию в боевой экспедиции. Никита, автор Жития, рассказывает, как воин Мусулий, уже упомянутый нами ранее, «попал в безвыходную ситуацию» (Εἰς ἀπορίαν δὲ ἐλθὼν) из-за гибели его единственной лошади, при этом положение Мусулия осложнилось тем, что «у него не было средств, чтобы купить другую (лошадь)» (καὶ μὴ ἔχων πόθεν ἕτερον ἀγοράσει)[1103].

Приведенный пассаж обозначает только одно — у Мусулия не было дополнительных денег сверх той суммы, которую ему предоставили родственники, соответственно, государство в лице военной администрации не выплачивало Мусулию этих дополнительных средств. Очевидно, военная администрация исходила из того простого факта, что у Мусулия есть свой собственный земельный участок, благодаря которому семья Мусулия должна была снабжать его денежными ресурсами в течение всего времени военных действий. Соответственно, парижская рукопись «Жизни Филарета Милостивого», опубликованная А. А. Васильевым, действительно донесла до нас существенно переработанный, литературный вариант этого произведения, поскольку переписчик, живший предположительно в X в.[1104], устранил слова о прибытии в Пафлагонию вспомогательного войскового корпуса и оставил только упоминание о приказе василевса (императора) начать рекрутский набор и выступить против арабов. Конечно же, переписчик X в. мыслил о вполне понятных для него процессах уже сложившегося к тому времени фемного строя, который предполагал созыв крестьянского (стратиотского) ополчения в случае вторжения внешнего врага или внутренней узурпации.

В самом деле, согласно Житию, Мусулий «был совершенно бедным и не владел ничем иным, кроме одной лошади и своего оружия» (πτωχὸς πάνυ 100 ὑπάρχων καὶ μὴ ἐκπορῶν ἄλλο τι εἰ μὴ ἕνα ἵππον καὶ τὸ ἄρμα αὐτοῦ)[1105]. Автор Жития утверждает, что «еще в то время, когда в спешке проходил смотр» (καὶ ἔτι τοῦ ἀδνουμίου ἐπισπουδοῦ γενομένου), единственная лошадь Мусулия умерла из-за болезни, в результате «гекатонтарх не помогал ему, а скорее в гневе устрашал (словами) о большой опасности» (καὶ μᾶλλον μὴ παρεῶντος αὐτὸν τοῦ ἑκατοντάρχου, ἀλλὰ καὶ ὀργὴν ἀπειλοῦντος καὶ κίνδυνον οὐ μικρόν)[1106]. Судя по всему, войско, в котором служил Мусулий, было сформировано не в Пафла-гонии, а в других регионах, сам же Мусулий, очевидно, не был уроженцем Пафлагонии — текст генуэзской рукописи говорит о «прибытии» (ἐλθούσης) войска в Пафлагонию, следовательно, Мусулий переместился в Пафлагонию вместе с этим войском[1107].

Поскольку семья Мусулия была бедной, она не могла предоставить ему двух лошадей, собранных средств у семьи хватило только на то, чтобы приобрести для Мусулия одну лошадь и оружие без доспехов и без жалованья. У семьи и других родственников Мусулия не было возможности передать ему денежную сумму для покупки продовольствия, в результате Мусулий, прибыв в Пафлагонию, вполне ожидаемо столкнулся с тяжелой ситуацией — его лошадь умерла, а на покупку новой лошади у него уже не было денег. Но финансовые затруднения Мусулия были вызваны и другой причиной — в течение всего времени перемещения Мусулия из его родного региона в Пафлагонию, а также при нахождении его в самой Пафлагонии государство не выдавало ему дополнительных денежных сумм, он не получал от военного начальства каких-либо новых денежных выплат и поэтому был вынужден довольствоваться только теми скудными запасами, которыми обеспечили его родственники еще перед началом военной экспедиции.

В 1924 г. А. Сигалас опубликовал одну из версий рассказа о чудесах, которые сотворил дух рекрута Феодора — одного из самых популярных в Византии военных святых, казненного за стойкую приверженность к христианской вере во время гонений на христиан на рубеже III и IV вв., т. е. во времена Тетрархии[1108]. Как проследил А. Сигалас, самые ранние рукописи, содержащие текст данной версии, датируются XI–XII вв. (рукописи из собрания Ватиканской библиотеки), исследователь полагает, что опубликованный им текст был составлен вместе с панегириком в честь Феодора в XI в.[1109] В одной из историй, изложенных в этом сборнике, сообщается о некоем воине, у которого «во время его военной службы была совершенно замечательная лошадь, красивая и быстрая, однажды (эта) лошадь упала и осталась лежать уже мертвой» (πάνυ θαυμαστὸν ἵππον, καλὸν καὶ εὔδρομον εἰς τὴν στρατείαν αὐτοῦ, τὴν αὐτὴν ὥραν πεσὼν ὁ ἵππος ἔμεινε τεθνεώς). В результате воин, «купив двух других птиц, принес их в храм святого (Феодора. — Е. М.) и призвал святого Феодора, чтобы он дал ему другую лошадь для его военной службы. Этот воин был очень бедным и не имел возможности купить другую (лошадь)» (Καὶ ἀγοράσας ἑτέρας δύο ὄρνεις ἔφερεν ἐν τῷ ναῷ τοῦ ἁγίου καὶ παρακαλῶν τὸν ἅγιον Θεόδωρον, ὅπως δώσῇ αὐτὸν ἕτερον ἵππον, ἵνα ἔχῃ αὐτὸν ἐν τῇ στρατείᾳ. Ἦν δὲ ὁ στρατιώτης πάνυ πτωχὸς καὶ οὐκ ἔχων ἕτερον ἀγοράσαι)[1110]. Монахи, служившие в монастыре, услышали молитву воина и передали ему лошадь в обмен на двух птиц.

Примечательно, но эта история во многих деталях напоминает сюжет, изложенный в «Жизни Филарета Милостивого», не исключено, что автор рассказа о чудесах св. Феодора использовал текст Жития Филарета в качестве литературного образца для своего труда. Поскольку сам св. Феодор проходил службу на территории провинции Понт и в этом регионе, включая город Ев-хаита, был особенно распространен культ почитания святого[1111], рискнем предположить, что храм, в который пришел воин, находился на территории Понта, т. е. в пределах фемы Армениак[1112].

Еще один агиографический источник — «Жизнь Евстратия», византийского святого, жившего в 772–867 гг. в пределах фемы Оптиматы, т. е. на северо-западе Малой Азии (сам текст был составлен предположительно в X в.)[1113], — содержит историю, согласно которой к святому с просьбой о помощи обратился некий воин (τις τῶν στρατιωτῶν). Этот воин попросил у Евстратия лошадь (ᾐτεῖτο τὸν ἵππον), на которой он в тот момент ехал, и объяснил свою просьбу тем, что «его собственная (лошадь) умерла и он ничего не может увезти к родственникам» (ἀπολωλεκέναι τὸν οἰκεῖον φάσκων καὶ ἐν τοῖς οἰκείοις ἀδυνάτως ἔχων ἀπαίρειν)[1114]. На наш взгляд, своими сведениями «Жизнь Евстра-тия» позволяет уточнить некоторые детали новеллы, опубликованной Д. Зимоном, — во-первых, воин возвращался к родственникам на своем коне вместе с личным имуществом, внезапная смерть лошади не позволила воину перевезти это имущество в свой родной дом. Конечно же, к личному имуществу воина мы можем отнести добычу, награбленную во время войны, седло, упряжь, жалованье и боевые награды, но у него не было возможности купить себе другую лошадь, поскольку государство не выдавало ему никаких дополнительных денег во время службы, единственной денежной суммой воина были те деньги, которые для него собрали его родственники перед началом военного похода. Судя по всему, к моменту завершения боевых действий и окончания похода воин растратил все эти деньги, поэтому уже не мог купить себе другую лошадь.

Все три агиографических текста вполне отчетливо свидетельствуют, что в VIII в. и в первой половине IX в. воины византийских армий обладали исключительно теми денежными средствами, которые они получали от своих родственников, государство не выдавало им дополнительное денежное жалованье. Судя по всему, налоговая реформа императора Никифора I, проведенная в 809 г. (мы рассматривали ее ранее, в разделе 4.5 главы III нашей монографии), отчасти была вызвана и проблемами с воинским жалованьем — до реформы Никифора I воины из бедных семей не могли получить от своих родственников большую сумму, которой бы хватило на все время военной кампании, в результате многие воины до 809 г. постоянно сталкивались с проблемой нехватки воинского жалованья. Как показывают сведения «Жизни Филарета Милостивого», отсутствие достаточного количества денежных средств логично приводило к дисциплинарным взысканиям со стороны военного начальства и к дезертирству уже самих рядовых воинов. Следовательно, Никифор I распространил принцип круговой поруки уже на всех односельчан воина, а не только на его родственников, как ранее, чтобы решить эту проблему, — теперь вся община должна была коллективно снабдить воина денежными средствами и приобрести для него продовольствие и амуницию. Очевидно, сумма, собранная со всех односельчан, превышала по размерам сумму, которую воину могли предоставить одни только его родственники.

Как изменилась система оплаты воинской службы и распределения жалованья после реформы Никифора I? Ответ на этот вопрос мы можем получить благодаря сведениям трактата «О церемониях византийского двора» Константина VII Багрянородного. В одной из глав своего трактата Константин VII сообщает, что «ранее был обычай выплачивать деньги фемам каждые четыре года, когда в определенное время (получали) Анатолик, Армениак и Фраке-сий, в другое время — Опсикий, Букелларий, Каппадокия, в иное время — Харсиан, Колония и Пафлагония, и вновь в другое время — Фракия, Македония, Халдия» (τὸ παλαιὸν τύπος ἦν, τὰ θέματα ῥογεύεσθαι κατὰ τέσσαρα ἔτη, οἱονεὶ τῷ καιρῷ τούτῷ ὁ Ἀνατολικὸς, ὁ Ἀρμενιακὸς, ὁ Θρᾳκήσιος· τῷ δὲ ἑτέρῳ χρόνῳ ὁ Ὀψικιανὸς, ὁ Βουκελλάριος, ὁ Καππάδοξ· τῷ δὲ ἄλλῳ χρόνῳ ὁ Χαρσιανίτης, ὁ Κολωνείας, ὁ Παφλαγωνίας· καὶ πάλιν τῷ ἑτέρῳ ὁ τῆς Θρᾳκης, ὁ Μακεδονίας, ὁ Χαλδίας. — Const. Porph. De Cerim., p. 493–494). П. Яннопулос, сопоставив цитированный пассаж с текстами других административных трактатов, повествующих о территориальном устройстве империи в IX в., пришел к выводу, что сведения Константина Багрянородного отражают период между 863–873 и 912 гг.[1115]

Н. Икономидис предположил, что в течение четырехлетнего цикла каждый год три фемы поочередно получали жалованье, точнее — воины и стратиги этих фем. Другой вопрос, что каждый год государство выдавало жалованье армиям разных фем, по мнению Н. Икономидиса, под термином «год» следует понимать скорее время проведения военной кампании, т. е. тот сезон года, когда войско обычно выступало в военные походы и участвовало в боевых действиях. Как заключил Н. Икономидис, государство распределяло воинам жалованье перед началом боевой экспедиции, во время военного смотра[1116].

Вполне возможно, что воины фемных армий действительно получали свое жалованье перед началом военной кампании, т. е., как и ранее (до 809 г.), всего лишь один раз, но обращает на себя внимание сама периодичность в распределении воинского жалованья — к примеру, если год, когда тот или иной внешний враг вторгся на территорию Византии, совпадал с первым годом четырехлетнего цикла, в этом случае государство проводило рекрутский набор в фемах Анатолик, Армениак и Фракисий, и воины только этих армий получали жалованье, поскольку именно эти армии должны были выступить против врага в военный поход. В соответствии с тем же принципом государство выплачивало жалованье и воинам других фемных армий.

Почему центральная администрация ввела периодичность в выплате воинского жалованья (роги)? На наш взгляд, причина заключалась в том, что после 809 г. бедных и неимущих воинов должны были снарядить и подготовить для службы в армии все их односельчане, а не только родственники. Соответственно, в результате реформы Никифора I на крестьянское население империи легла более тяжелая налоговая нагрузка. Государство не могло отправить в военный поход и выставить против врага сразу все фемные армии, поскольку в таком случае все сельские общины во всех регионах империи сразу и одновременно могли полностью разориться. Как результат, государство поочередно взимало налоговые повинности для обеспечения армии только с определенной группы фем, по принципу «один год — три фемы», в соответствии с этим принципом каждый год налоги выплачивали разные фемы.

Неслучайно и арабский географ Ибн Хордадбех утверждает, что «Жалованье солдат [колеблется] между 12[1117] и 18 динарами. Так было предписано выдавать им ежегодно. Но давали жалованье через каждые 3 года, иногда раз в 4 года, а иной раз — в 5 лет. Бывало, выдавали жалованье даже раз в 6 лет»[1118].

Сведения Ибн Хордадбеха позволяют внести некоторые уточнения в слова Константина VII Багрянородного — оба источника позволяют заключить, что одна и та же фемная армия никогда не участвовала в военных походах непрерывно в течение нескольких лет подряд, каждый год в боевых действиях принимали участие разные армии с периодичностью в 3, 4, 5 и даже 6 лет. Фактически это значит, что ту или иную армию призывали на фронт только тогда, когда арабы или другие внешние противники совершали нападение на земли империи, в тот период государство выплачивало воинам армий, отправлявшихся в поход, жалованье. Очевидно, максимальный срок, когда империя не воевала с какими-либо внешними противниками, составлял 6 лет, так что в этот период государство не собирало фемные армии и не распределяло воинам жалованье, воины же жили в своих домах и сельских общинах в качестве крестьян и обрабатывали принадлежавшие им семейные земельные участки.

Более того, судя по всему, после 809 г. государство учредило специальную должность чиновника (или целую службу чиновников), специально занимавшегося только распределением воинского жалованья среди воинов. Косвенные свидетельства в пользу этого вывода мы можем найти в трактате арабоязычного перса, ученого-энциклопедиста ал-Бируни, жившего в 973–1050 гг. Данный трактат известен под названием «Хронология, или памятники минувших поколений», он был посвящен календарям и системам летоисчисления разных народов мира, в одной из глав своего труда ал-Бируни довольно подробно рассказал об административной организации Византии и о наиболее важных придворных должностях, функционировавших ко времени создания трактата (около 1000 г.)[1119].

По словам ал-Бируни, при дворе византийского императора существовала должность некоего рогатора (Le Rogator во французском переводе, судя по всему, калька с греческого слова ρογάτωρ — 'раздатчик жалованья'[1120]), «который обходит воинов во время смотра и выплачивает им жалованье» (qui est celui qui passé les soldats en revue et paye les soldes (ῥόγαι)[1121]. Текст ал-Бируни позволяет заключить, что и после 809 г. государство все равно выплачивало воинам (рекрутам) жалованье только перед началом военной кампании. Другими словами, перед отправкой на фронт молодые рекруты получали денежные выплаты на все время предстоящей боевой экспедиции, этой денежной суммой они должны были распоряжаться в ходе всех дальнейших боевых действий, так как каких-либо дополнительных денежных сумм государство воинам уже не выплачивало.

В качестве дополнительного подтверждения приведем сведения из хроники «Продолжатель Феофана», в данном случае — из биографии императора Романа II, правившего с 959 по 963 г. Согласно тексту хроники, в 961 г. Роман II, приняв решение отправить на остров Крит военную экспедицию во главе со своим доместиком Никифором Фокой (будущим императором) для отвоевания острова у арабов, предварительно «вооружил и выдал жалованье войску» (καὶ ἐξοπλίσας καὶ ῥογεύσας τὸν στρατόν)[1122] и только затем отправил это войско на Крит.

Н. Икономидис обратил внимание на сведения прославленного византийского богослова Феодора Студита, изложенные им в письме к императрице Ирине в марте 801 г. Согласно этому письму, «жены воинов, которые испытали семейное горе в связи с утратой мужа, не оплакивают горько жалкий и бесчеловечный налог за умершего» (αἱ στρατιώτιδες, τὸ οἰκεῖον πένθος ἔχουσι τῆς ἀνδρικῆς ἀποβολῆς, οὐκ ἐπιθρηνήσουσι πικρῶς τὴν ὑπὲρ τοῦ θανέντος ἐλεεινὴν καὶ ἀπάνθρωπον ἐξαπαίτησιν. — Theod. Stud. Ep. 7, ed. G. Fatouros, CFHB 31/1, p. 26, 1. 61–63). По мнению Н. Икономидиса, Феодор Студит говорит о специальной денежной повинности, которую вдовы умерших воинов должны были выплачивать за своих мужей. Поскольку их мужья, служившие в армии, ушли в мир иной, а сами вдовы по понятным причинам не могли выполнять военную службу, государство обязывало жен умерших воинов выплачивать определенную денежную сумму, своеобразный налог в пользу армии[1123]. Дж. Хэлдон полагает, что речь в письме идет скорее не о специальном налоге, который вводился только после смерти воина и взимался только с вдов умерших воинов, но просто об общей налоговой повинности, которую обязаны были выплачивать все родственники воина, — когда он был жив, они собирали для него продовольствие и деньги, когда он умер, они все равно продолжали платить государству за этого воина, поскольку его имя числилось в воинских списках[1124].

На наш взгляд, письмо Феодора Студита дополнительно подтверждает, что вплоть до 809 г. обязанность содержать воина государство возлагало именно на его родственников, и они действительно продолжали выполнять эту повинность даже после смерти воина, тем самым государство обеспечивало практически бесперебойные поставки в армию продовольствия, материально-технических средств и денежных ресурсов. После 809 г. государство распространило данные фискальные обязательства уже на всех односельчан воина, т. е. полностью утвердило принцип всеобщей круговой поруки, тем не менее и после 809 г. воины продолжали владеть только одним видом земель — своими собственными (семейными) участками, где они жили в мирное время вместе с семьей и другими родственниками.

Сведения арабского историка персидского происхождения ат-Табари (839–923)[1125] косвенно подтверждают, что государство не выдавало воинам каких-либо земельных участков за военную службу и после 809 г. воины продолжали обладать только своими личными (семейными) земельными участками. Мы обратимся к тем главам труда ат-Табари, где он рассказывает о событиях 837–838 гг., когда Византия столкнулась с очередным арабским вторжением, в результате которого арабы смогли не только продвинуться вплоть до западных регионов Малой Азии, но и захватить город Аморий — столицу фемы Анатолик, к тому времени — один из наиболее стратегически важных и процветавших городов империи[1126].

По словам ат-Табари, узнав о вторжении арабского войска, «командующий» (commander) одного из городов Малой Азии, обозначенный в тексте как Курра (Qurrah), «ушел вместе со всеми всадниками, которые были вместе с ним в ал-Курре, и разместился в засаде в горах, которые находятся между Куррой и Дуррой. Эти высокие горы окружают округ, который называется „округ Кура“» (so went out with all the cavalry who were with him in al-Qurrah and concealed himself in ambush in the mountain that lay between Qurrah and Dur-rah, a large mountain that flanks a rural district called “the rustāq of Qurrah). Далее, согласно ат-Табари, когда командующий арабским войском Амр ал-Фаргани «понял, что командующий Куррой знает об их (т. е. арабов. — Е. М.) присутствии, он дошел вплоть до Дурры, где просидел в засаде всю ночь» (Ἁmr al-Farghāni realized that the commander of Qurrah had become aware of their presence, so he proceeded onward toward Durrah and concealed himself there during that night)[1127]. Утром следующего дня Амр ал-Фаргани предпринял решительную атаку на гарнизон византийских войск, в результате арабы захватили в плен «некоторое количество греков, которые частично принадлежали к войскам императора, частично — к населению пограничной территории» (They took prisoner a number of Byzantines, including some from the king's army and some from the frontier region (al-dawahi)), и, как свидетельствует ат-Табари, среди этих пленников был и всадник из Курры (one of the Byzantine captives, a man from the cavalry force of Qurrah)[1128].

Вслед за Э. Кенигманном мы локализуем город Курра в Каппадокии и идентифицируем его с крепостью Корон (φρούριον Κόρον), которую упоминает и Константин VII Багрянородный в трактате «О фемах»[1129], следовательно, можно признать, что Курра — одна из византийских пограничных крепостей, располагавшихся в феме Каппадокия. Эта фема упоминается в «Тактиконе Успенского»[1130], она же фигурирует и в более позднем (899 г.) справочнике «Клиторологий» Филофея[1131]. Но ни в одном из тактиконов нет сведений об «округе», т. е. феме Курра — мы не сомневаемся в том, что под словом «округ» следует понимать именно фему, военно-административный регион, обладавший собственными структурами управления. Тем не менее и в других фрагментах своей «Истории пророков и царей» ат-Табари сообщает сведения, явно показывающие, что под округом Курры он имел в виду именно фему. Применительно к событиям 883–884 гг., когда арабо-византийское вооруженное противостояние развернулось с новой силой, историк упоминает об участии в боевых действиях против арабов патрикия Курры[1132], но для нас предельно важно, что в византийской военной иерархии титул патрикия могли носить только стратиги, в данном случае — стратиг (наместник) фемы Курра.

Очевидно, можно согласиться с Н. Икономидисом в том, что патрикий Курры — это не кто иной, как стратиг Каппадокии, в то время как крепость Курра (Κόρον) была официальной резиденцией, ставкой этого военного офицера[1133]. Соответственно, на примере сообщений ат-Табари можно заключить, что гарнизон крепости Курра (отряд кавалерии, разгромленный арабами в 837–838 гг.) постоянно размещался в этом укрепленном пункте в качестве регулярного войскового подразделения — крайне маловероятно, что всадники, о которых говорит ат-Табари, прибыли в Курру только незадолго до вторжения арабов и всего лишь в качестве превентивной меры. Поэтому мы полагаем, что воины, входившие в состав гарнизона Курры, не могли владеть какими-либо условными земельными участками, полученными от государства, — в противном случае им пришлось бы совмещать обработку земли с военной службой, что в условиях постоянной и нарастающей арабской угрозы было бы просто немыслимо. Любое временное отсутствие воинов в пунктах их дислокации в связи с земельными работами и уборкой урожая могло привести к прорыву границы арабами — другой вопрос, что применительно к Каппадокии ат-Табари четко разделяет войска императора и мирных жителей, «население пограничной территории» (some from the frontier region).

Мы можем предположить, что под «населением пограничной территории» как раз и следует понимать крестьян, точнее, это были семьи и родственники воинов. Воины же несли военную службу в крепостях, т. е. в пунктах, удаленных от крестьянской общины. Воин, таким образом, не занимался сельским хозяйством в период военной службы, за него это делали его семья и/или родственники, которые обрабатывали принадлежавший ему участок и снабжали его всем необходимым. Данный земельный участок, как мы полагаем, представлял собой семейную собственность, передаваемую по наследству от отца к сыну, он не был связан с каким-либо государственным служилым землевладением — воин получал землю от родителей, а не от государства.

К. Босуорт пришел к выводу, что арабские авторы называли термином «пограничный регион» (al-ḍawāḥī) южные и восточные границы двух византийских фем, Армениак и Анатолик. По мнению исследователя, центральная администрация империи доверила защиту этих регионов группе небольших гарнизонов (крепостей), которые не могли эффективно оборонять данные участки границы от нападений арабов. Земли, пограничные с халифатом, были слабо населены, империя, по мнению К. Босуорта, эвакуировала и переместила значительную часть местного гражданского населения еще в течение VIII в. и впоследствии не предпринимала серьезных попыток увеличить количество местных жителей[1134]. Тем не менее даже в таких слабонаселенных регионах крестьяне (сельские жители) и воины выделялись в две достаточно четкие социальные группы, не случайно ат-Табари называет отдельно гарнизон крепости Курра и гражданское население сельской округи данной крепости.

По мнению Дж. Хэлдона и Д. Кеннеди, население пограничных регионов Византии состояло из сельских общин, т. е. крестьян, и войсковых гарнизонов, но эти гарнизоны формировались и пополнялись за счет все тех же крестьян[1135]. К. Босуорт предположил, что крестьяне, населявшие регионы византийско-арабского пограничья, как с той, так и с другой стороны были организованы в самоуправляющиеся общины, которые фактически не подчинялись центральной администрации своих государств и обладали большой автономией как в фискальных, так и в судебно-административных вопросах[1136]. Но сведения ат-Табари позволяют предположить, что, во-первых, крестьянские общины все равно нуждались в защите от вражеских набегов, и такую защиту им могли предоставить только регулярные подразделения византийской армии, а во-вторых, периодически, в случае каких-то крупных вражеских вторжений, на помощь местным пограничным гарнизонам прибывали и более крупные фемные армии. Напомним, именно стратиг Каппадокии, располагавшийся в крепости Курра, сам непосредственно возглавил военные силы провинции для борьбы с арабами, боевые действия вели не только крестьянские общины данного региона.

Важные детали о четком правовом разграничении между воинами и их семьями, т. е. гражданским сельским населением, содержит «Тактика» Льва VI Мудрого. В одной из глав своего труда Лев VI предписывает, что «поскольку они (т. е. воины. — Е. М.) заняты военным походом или несут свою военную службу в войске лагеря, а другие в их домах обрабатывают земли и могут снабжать воина всем необходимым для выполнения (его воинских обязанностей) и для вооружения, ясно, что их дома свободны от всех других государственных служб» (ὥστε αὐτοὺς ἐν τῷ ἐξπεδίτῳ ἤγουν ἐν τῇ συναγωγῇ τοῦ φοσσάτου εἰς τὴν ἰδίαν στρατείαν ἀσχολουμένους ἔχειν ἐν τοῖς ἰδίοις οἴκοις ἑτέρους, τοὺς γεωργοῦντας καὶ τὰ πρὸς ἀπαρτισμὸν καὶ ἐξόπλισιν τοῦ στρατιώτου χορηγεῖν δυναμένους, δηλονότι ἐλευθέρους τοὺς οἴκους ἔχοντας τῶν ἄλλων ἁπασῶν τοῦ δημοσίου δουλειῶν. — Leonis VI Tact. IV. 1, ed. G. Dennis, p. 46). Поскольку Лев VI написал свой трактат предположительно в начале 900-х гг., т. е. в первое десятилетие X в.[1137], сведения Льва VI отражают ту практику, которая сложилась и действовала к концу IX в. Как видим, ситуация, представленная в предписании императора, полностью соответствует тем правилам, которые были сформулированы еще в «Эклоге» в середине VIII в.

В комментарии к цитированному пассажу «Тактики» Дж. Хэлдон подчеркнул, что речь в тексте идет об особой категории земель, которые обладали статусом военных, т. е. их владельцы снабжали армию всем необходимым — и продовольствием, и вооружением, и денежными ресурсами, такие земли были освобождены от всех остальных государственных налогов. По мнению Дж. Хэлдона, крестьяне, снабжавшие воинов, были их родственниками, т. е. семьями, они должны были снарядить и подготовить юношу для службы в армии и затем содержать его в течение всего времени военной кампании[1138].

Несомненно, мы принимаем трактовку Дж. Хэлдона, она кажется нам полностью аргументированной, другой вопрос, что сами воины, проходившие службу в крепостях, были достаточно четко обособлены от гражданского сельского населения и в территориальном, и в правовом смысле. Действительно, воины располагались именно в крепостях, они не совмещали боевую службу и земледелие, родственники же воинов продолжали жить в своих домах и снабжали воинов всем необходимым. Таким образом, родственники воинов находились на территории своих сельских общин (деревень), фактически они были прикреплены к своим семейным (наследственным) земельным участкам, но взамен государство освобождало семьи воинов от всех других фискальных повинностей. Неслучайно еще в 1967 г. У. Э. Кэги призывал исследователей осторожно использовать понятие «воины-крестьяне» (farmer-soldiers) при трактовке византийской военной организации VII–IX вв. По его мнению, воины, служившие в лагерях (крепостях), в любом случае полностью занимались только боевой службой, посвящали ей все свое время, они не отвлекались на обработку земельных участков, за них это делали их родственники[1139].

Наконец, новелла Константина VII Багрянородного, изданная чуть позже 947 г.[1140], ссылается на некий более старый обычай (ἡ συνήθεια), этот обычай «в устном виде» (ἀγράφῶς) «запрещал воинам продавать то имущество, благодаря которому они выполняют военную службу, чтобы во время любой военной службы всадников недвижимое имущество стоимостью 4 фунта (золотом) сохранялось в незыблемости» (ἐκύρωσε μὴ ἐξεῖναι τοῖς στρατιώταις τὰ ἐξ ὦν αἱ στρατεῖαι ὑπηρετοῦνται κτήματα διαπωλεῖν, συντηρεῖσθαι δὲ εἰς ἑκάστην στρατείαν ἱππέων μὲν ἀκίνητον κτῆσιν δ' λιτρῶν ὕπαρξιν)[1141].

Согласно тексту новеллы, уже сам Константин VII указывал, что «если воин обладает избытком недвижимого имущества, когда (имущество) значительно превосходит законное количество, или если все имущество записано в военные книги, ни в том, ни в другом случае воин не может продать (это) имущество» (Εἰ δὲ ἐν περιουσίᾳ πολλῶν ἀκινήτων ὁ στρατιώτης καθεστήκοι, ὥστε κατὰ πολὺ τὴν δικαίαν ὑπερβαίνειν ποσότητα, εἰ μὲν ἅπαντα ἐν τοῖς στρατιωτικοῖς κώδιξιν ἀπογράφονται, μὴ δύνασθαι μήτε ταῦτα μήτε ἐκ τούτων τὸν στρατιώτην διαπωλεῖν)[1142].

Далее в новелле определяется, что «если не все (имущество) занесено в списки и воин, конечно же, имеет свое личное имущество, которое неподвластно военной службе, он имеет право, если захочет, сделать это (т. е. продать такое имущество. — Е. М.), но так, чтобы имущество, внесенное в списки, сохранялось в достаточном количестве для выполнения военной службы, если же (имущество) уменьшается, тот, кто по какой-либо причине берет имущество от воина, приобретет обязательство восполнить недостаток с помощью недвижимого имущества» (Εἰ δ' οὐ πάντα ἀπογεγραμμένα εἰσίν, ἀλλ' ἔχει εἰκότως ὁ στρατιώτης κτῆμα ἰδιοπεριόριστον καὶ τῇ στρατείᾳ ἀκαταδούλωτον, ἐξουσίαν ἐχέτω ᾧ δὴ βούλοιτο τρόπῳ τοῦτο ἐκποιεῖν, ἐν ᾧ μέντοιγε ἡ ἀπογεγραμμένη ἀκίνητος κτῆσις αὐτοῦ ἱκανή ἐστιν ὑπηρετεῖσθαι τῇ στρατείᾳ· εἰ γὰρ ἀπολείπεται, ἀνάγκην ἕξει ὁ παρὰ τοῦ στρατιώτου λαβὼν ἔκ τινος αἰτίας τὸ κτῆμα τὸ ἐλλιπὲς δι' ἀκινήτων ἀναπληρῶσαι)[1143].

П. Лемерль, рассматривая содержание данной новеллы, пришел к выводу, что законодатель имеет в виду две отдельные группы населения, связанные с военной службой: 1) самих воинов, которые непосредственно выполняют службу в лагерях (крепостях), и 2) семьи воинов, которые обрабатывают свои личные земельные участки и снабжают воинов продовольствием и вооружением благодаря своим землям[1144]. Соглашаясь и принимая позицию исследователя, мы, со своей стороны, хотели бы добавить, что в данной новелле, как и в «Жизни Евтимия Нового», цитированной ранее, упоминается термин «военные книги» (στρατιωτικοὶ κώδικες) — специальные финансовые списки (ведомости), в которые были занесены все личные земельные владения воинов, а также сами воины вместе с их семьями. Тем не менее подчеркнем — и в этом случае речь в источнике идет не о каких-либо государственных землях, которые центральная администрация предоставила воинам за их службу, но именно о личных, семейных землях воинов, полученных ими не от государства, а по наследству от своих родителей.

Как видно из содержания новеллы, для государства было принципиально важно сохранить (закрепить) эти земли за их владельцами, т. е. воинами, воины не имели права продавать то земельное имущество, которое официально было внесено в финансовые списки. Интерес государства вполне очевиден — поскольку воины снабжались за счет своих личных земель, получая из этих средств продовольствие и деньги на вооружение, государство стремилось защитить земли воинов от посягательств со стороны других лиц — крупных землевладельцев, динатов, вынуждающих воинов продавать земельные участки.

Вполне очевидно, что существовал некий «неприкосновенный» объем земельного имущества воина стоимостью 4 фунта золотом, эта часть земельных владений была занесена в военные списки и не подлежала продаже, более того, государство запрещало продавать даже ту часть недвижимого (земельного) имущества, которое превосходило объемы «неприкосновенной» доли. В том же случае, когда у воина было личное (движимое) имущество, не занесенное в финансовую ведомость, он мог распоряжаться этим имуществом по своему усмотрению — воин получал право продать его, но при условии, что количество недвижимого имущества сохранится на прежнем уровне. Если же количество недвижимого имущества, необходимого для военной службы, уменьшалось, то покупатель личных вещей воина приобретал и обязательство занести часть своих земель в военные списки — в таком случае покупатель должен был снабжать воина уже из части своих земель, восполняя тем самым недостаток земель у самого воина.

Ранее мы затрагивали проблемы землевладения только рядовых воинов, сведения же арабского автора — географа Ибн Хаукала — позволяют выявить некоторые новые детали, связанные с проблемой военного землевладения в Византии, при этом уже в более поздний период — в X в., когда жил сам географ. В одной из глав своей обширной «Книги путей и стран» Ибн Хаукал подробно анализирует важнейшие военные и гражданские должности византийской придворной администрации и в связи с этим упоминает должность турмарха — второго по рангу военного офицера, следующего за стратигом. Как известно, турмарх командовал турмой — внутренней административной единицей в пределах фемы, по сути, турмарх был первым заместителем стратига, он обладал не только военными, но и гражданскими (судебными и фискальными) полномочиями[1145]. Ибн Хаукал называет турмархов «земельной аристократией» (Ensuite viennent les Turmarques, members de l'aristocratie foncière — «Затем следуют турмархи, члены земельной аристократии»), говорит о том, что они принадлежат к «богатым семьям Константинополя» (et des familles riches de Constantinople)[1146].

Как доказал А. Микель, полная итоговая версия труда Ибн Хаукала, которая и дошла до наших дней, вышла в свет в 988 г.[1147], но, к сожалению, крайне сложно определить, какой период отражают цитированные выше сведения географа, — судя по всему, это был уже X в., поскольку в пассаже Ибн Хаукала речь идет именно о земельной аристократии, владельцах большого количества земель, тогда как применительно к IX в. все источники (и греческие, и восточные) свидетельствуют только о мелком и среднем землевладении рядовых воинов. Характеристика, которую дает турмархам Ибн Хаукал, предполагает, что представители командного состава византийской армии в лице турмархов обладали обширным земельным имуществом, и, судя по всему, эти земельные участки турмархи получали уже от государства, поскольку, по словам того же Ибн Хаукала, «каждый ребенок турмархов, рожденный в Константинополе, получает от императора жалованье, начиная от рождения и вплоть до конца своей жизни» (Tout enfant des Turmarques, né à Constantinople, reçoit de l'empereur un traitement à partir de sa naissance jusqu'à la fin de sa vie)[1148].

Безотносительно к тому, насколько достоверны слова географа о пожизненном содержании турмархов, мы видим совершенно четкую связь этих офицеров и государства — турмархи как составная часть военной элиты получали жалованье от государства именно потому, что они находились на военной службе, были военными чиновниками государства, соответственно, только государство могло предоставить турмархам и земельные участки, которыми они владели. Возможно, в словах Ибн Хаукала следует видеть прообраз будущей военной пронии[1149], подлинного византийского военно-служилого землевладения (и не только военного), когда чиновники всех рангов и видов службы получали от государства определенную территорию, с которой они должны были взимать налоги в пользу государства, но часть собранных средств эти чиновники (прониаты) имели право оставить себе в качестве своеобразного жалованья за свою службу. Естественно, в состав пронии входили и земли крестьян, живших на данной территории и непосредственно плативших налоги, расцвет же этой системы падает на XI–XII вв.[1150]

Мы полагаем, что наш вывод о турмархах получает подтверждение благодаря греческому агиографическому тексту, который в целом не столь часто привлекается исследователями для изучения византийского военного землевладения. Этот текст — «Жизнь Марии Новой» (BHG3 1164), византийской святой, жившей предположительно с 867 по 902–903 гг.[1151] во Фракии, в городе Визий. Согласно Житию, Мария родилась и жила в предместье города Месена во Фракии (προάστειον ἦν κατὰ τὴν ἐν Θρᾴκῃ), в 886 г. она стала женой друнгария Никифора (Νικηφόρος τις δρουγγάριος. — Vita S. Mariae Iunioris, 2, p. 692D) — военного офицера, который занимал должность, стоявшую ниже по иерархии, чем должность турмарха[1152]. В 893 г. вместе со своим мужем и двумя сыновьями Мария разместилась в городе Визий в той же Фракии, где Никифор получил более высокую должность турмарха[1153].

Через несколько лет, в 927 г., уже после смерти Марии, ее сын, Ваан, возглавлявший византийский военный гарнизон в крепости Селиврия в той же Фракии[1154], добровольно сдался в плен болгарскому царю Симеону I (893–927) ради спасения города Визий, где много лет прожила мать Ваана. Тем самым Ваан добился снятия осады с Визии, которую намеревался захватить Симеон I. Когда в том же году Симеон I умер, Ваан вернулся из плена и, согласно Житию, через какое-то время «получил должность друнгария» (καὶ δρουγγαρίου τάξιν λαχών), при этом, по словам автора Жития, «будучи выше денег и любой наживы, он (Ваан. — Е. М.) всегда отдавал добычу воинам-сослуживцам» (χρημάτων δὲ καὶ κερδῶν πάντων ἀνώτερος ὤν, παρεχώρει ἀεὶ τοῖς συστρατιώταις τῶν σκύλων. — Vita S. Mariae Iunioris, 30, p. 703C). Но интересно отметить, что не Ваан, а один из его сослуживцев — Феодор — получил командование над турмой, которую некогда возглавлял отец Ваана, Никифор (Θεόδωρόν τινα τὸν τὴν τοῦρμαν διαδεξάμενον τοῦ πατρὸς αὐτοῦ. — Vita S. Mariae Iunioris, 30, p. 704A).

Карьерные пути Никифора и его сына Ваана, изложенные в «Жизни Марии Новой», четко свидетельствуют, что Никифор как глава турмы, входившей в состав фемы Фракия[1155], не только служил в городе Визий, но и жил в нем вместе со своей семьей, что предполагает наличие у него определенной земельной собственности, полученной от государства. В свою очередь, сын Никифора, Ваан, дислоцировался уже в крепости, которая называлась Селив-рия, поскольку этот населенный пункт служил штаб-квартирой войск, подчинявшихся Ваану.

К сожалению, у нас нет сведений о том, обладал ли сам Ваан каким-либо земельным участком, но рассмотренные выше фрагменты Жития показывают, что военная карьера Ваана во многом повторяла карьерный путь его отца, — мы знаем, что по истечении определенного периода Ваан, как и Никифор, занял должность друнгария[1156]. Судя по всему, позже Ваан должен был получить и более высокую должность турмарха в Визии, но, очевидно, по неизвестным для нас причинам отказался от нее в пользу своего сослуживца Феодора. В любом случае мы полагаем, что пример с турмархом Никифором прекрасно иллюстрирует истоки того процесса, который отражен в географическом трактате Ибн Хаукала: турмархи как представители командного состава византийской армии могли получать землю от государства не просто в обмен на военную службу, но именно на условии наследственной военной службы, передаваемой от отца к сыну. Об этом, на наш взгляд, свидетельствует и фраза Ибн Хаукала, которой он завершает свое описание должности турмарха — по словам географа, если турмарх «становится монахом, он более не получает жалованье и император исключает его из списков» (Mais s'il se fait moine, il ne reçoit plus de solde et l'empereur le fait rayer des roles)[1157].

Как мы полагаем, под «списками» Ибн Хаукала следует понимать военные ведомости, т. е. списки всех командующих и рядовых воинов той или иной фемы с указанием причитающегося им жалованья. Но турмархи получали от государства не только жалованье — как показывает пример с текстом «Жизни Евтимия Нового», государство заносило в т. н. военные книги, т. е. рекрутские списки, тех военнослужащих, которые владели собственными мелкими и средними земельными участками. Позже, уже в середине X в., как полагает большинство исследователей, государство стало фиксировать в этих списках и сами земли стратиотов, которые продолжали служить объектом налогообложения. Очевидно, что турмархи в силу своего привилегированного положения получали земли от государства, соответственно, мы можем предположить, что государство вносило всех турмархов в специальные цензовые списки, где фиксировались жалованье турмарха и его земельная собственность. Причиной подобных мер, судя по всему, было стремление государства контролировать процесс распределения крупной земельной собственности.

Офицеры, занимавшие должность турмарха, получали землю от государства, более того, и денежное довольствие они получали из средств государственной казны. На наш взгляд, именно поэтому Ибн Хаукал называл турмархов «земельной аристократией» Константинополя, отмечал богатство, высокий имущественный уровень семей турмархов. Конечно же, государство, как свидетельствует географ, заносило земли турмархов в цензовые списки, но, очевидно, не с целью взимания налогов — как раз наоборот, в этом случае государство стремилось зафиксировать сам процесс передачи крупной земельной собственности турмархам во временное владение, и такая земельная собственность была именно условной, она выдавалась на период и на условии военной службы. Если турмарх отказывался от своей должности, его вычеркивали из списков и прекращали выплачивать ему жалованье, а значит, его земля возвращалась в казну. Как видим, государство проводило различную фискальную политику в отношении армии, содержание же и принципы фискальных мер зависели от положения (ранга, звания) тех воинов, которые становились объектом фискальной политики.