Четвёртый день был максимально серым во всех отношениях. Даже погода: из здоровенной свинцовой тучи лил дождь. Работать не хотелось совершенно. Состояние было максимально наплевательское ко всему окружающему, да и к себе самому тоже.

На завтрак Шалом приготовил пачку галет и полкружки чая на двоих. Воды оставалось на четверть бутылки. Было чёткое понимание, что с завтрашнего дня мы либо начнём пить из бутылочной крышечки, либо рискнём пробежать через простреливаемое пространство прогала. И вот насчёт второго решения были какие-то противные ощущения, что не стоит повторять. Хотя было очевидно, что если вчера мне не повезло, то в другой раз противник мог и не стрелять по тропе, пока я или напарник полезли бы за водой. Но предчувствие на войне штука такая – его лучше послушать и словить паранойю лишний раз, чем проигнорировать. Хотя с паранойей лучше не увлекаться, а то можно с катушек слететь. И без неё поводов хватает умом тронуться.

На узле связи, куда я пришёл за аккумуляторами, кое-что поменялось. Вместо убывшего на ТЭС Гамми в помощь к Ремарку приехал Чип. Что было отличным признаком, потому что помогать он ему мог только в одном – сворачивании аппаратуры перед убытием в тыл. Что пацаны мне и подтвердили. Вроде как ещё оставались какие-то люди и расчёты, которых необходимо было вывести в течение дня. Для чего точка связи четвёртого штурмового должна была функционировать. Ну а нас не меняли потому, что корректировщики с третьего ещё не прибыли. Так что мы могли только ждать.

С чем я и вернулся к Шалому. Уж не знаю, как проходила ротация, когда и куда заходили подразделения третьего штурмового, но на укрепе, кроме нас и обитателей узла, будто бы никого не осталось. И новых людей не прибавилось. Это я к тому, что никто не пришёл с бутылкой воды в рюкзаке, которую можно было бы поклянчить.

Серый и скучный день тянулся неимоверно долго. Я раза три за всё время выходил по радейке на Ремарка с Чипом, чего ранее не по делу никогда не делал. Естественно, на все мои вопросы они отвечали «не знаем». А иначе и быть не могло.

Корректировщики с третьего штурмового прибыли во второй половине дня, часа в четыре. К тому моменту мы с напарником допили последнюю воду и буквально сидели на чемоданах. Оставалось свернуть только оборудование, необходимое для работы, – связь по большей части. Кстати, её установку я вам так и не описал. А зря, интересный момент пропустил.

После того как мы переехали в наши личные апартаменты, Шалому пришлось изрядно полазать по крыше бункера. Пока приладил антенну, пока закрепил её на каком-то коротком столбе. Чертыхаясь и матерясь, готовый в любой момент упасть, напарник справился минут за пятнадцать. К счастью, тогда в нашу сторону не смотрел никто любопытный и тяжеловооружённый, так что всё обошлось.

Расчёт коллег состоял из трёх человек. Из которых я совершенно неожиданно для себя узнал двоих: то были те самые пацаны с первых дней учёбы возле Углегорской ТЭС, которые к моему прибытию уже частично освоили программу. Третьим типом с ними был «кашник», приставленный в качестве обучаемого.

Необходимая ремарка, чтобы вам было понятно то, что с ними случится на следующий день после нашего убытия: ребята до этого весь сентябрь проработали из Кодемовского укрепа, что находился южнее нашего участка фронта. Работали они с отдельного блиндажа на восточной стороне укрепрайона, со ската холма. То есть от противника были укрыты местностью лучше некуда и визуально, и физически – все прилёты в район приходились на вершину укрепа западнее их либо уже перелетали сильно дальше. А потому они весь месяц чувствовали себя весьма вольно в плане личной безопасности. Когда мы с напарником ходили в Кодему к Эйсу, то я их видел возле того блиндажа. Пацаны сидели в тапочках и футболках на улице без брони и как-то вальяжно, что ли. По ним было видно, что у них так каждый день проходит. Не хватало только кальяна у входа в яму для полной идиллии.

Но печальный эпизод с ними случится позднее, а пока мы встречали гостей как индейцы конкистадоров. Буквально в тот вечер к нам блиндаж зашла цивилизация. Свежие с отдыха люди, побритые, в ЧИСТОЙ, постиранной одежде и явно недавно мывшиеся. Серый никакущий день сразу осветился заходящим солнцем, и повеяло свежим ветерком. Но не это главное, естественно. Мы тут же накинулись на их воду, осушив на пару целую бутылку воды. А ещё у них при себе был самый настоящий, ещё не вскрытый, зелёненький паёк. Тот самый. В котором лежала концентрированная глюкозная кома. Ещё что-то, конечно, но я про это моментально забыл.

– Пацаны, а можно у вас паёк один армейский вскрыть?! – Я произнёс эту фразу с какими-то ненормальными глазами и слегка истеричным тоном.

– Конечно, – ответил один из парней, поглядывая на меня, как на душевнобольного.

– Ты поспокойнее-то, – вполголоса сказал мне напарник, который сам еле сдерживался. – Как будто ты не паёк съесть хочешь, а их самих, – добавил он, торопливо разрывая коробку.

Высыпать вскрытый пакетик сухого «лимонада» прямиком в глотку мне помешала только вода, стоящая рядом. Я торопливо развёл порошок в наполненной кружке и чуть ли не залпом её осушил. Сахар и лёгкая кислинка ударили в голову так сильно, как никакой энергетик за все дни сидения на укрепе до этого. Меня моментально повело от прихода глюкозной комы – закружилась голова, тело чуток полегчало. Наверняка я сполз по стенке и завалился на Шалома, сидящего рядом. Но это неточно.

А ещё это был чуть ли не единственный момент за весь первый выход, когда не напарник меня знакомил с другими людьми, а наоборот. Хоть и в последний день на укрепе, но таки мы нашли наёмников, чьи позывные представлял я.

Мы вышли по радио на наших связистов и спросили, можно ли нам сниматься и когда выдвигаться в тыл. На что получили неприятный, но вполне ожидаемый ответ – сидите пока, команды уходить не было. Но запах ротации уже не просто витал в воздухе, а манил нас лёгким ветерком уходящего дня. Так что мы принялись собирать оставшиеся вещи и снимать большую радиостанцию с антенной.

Во время сборов мы наблюдали обратный процесс со стороны сменявших нас товарищей. И он ни мне, ни тем более опытному Шалому не понравился совершенно. У расчёта третьего взвода была уже знакомая мне приблуда – хороший дальномер на треноге. Который «кашник» принялся устанавливать прямо на бруствере окопа, в паре метров от входа в бункер.

– Пацаны, тут вообще-то стреляют.

– Да мы знаем.

– Вы бы так не ставились на открытке, прилетит мигом.

– Да нормально, тут пара километров, кто увидит-то?

– …!!!

– К тому же он над окопом будет еле торчать, сверху ещё сеткой накроем…

– Тут ПТУРы да кассеты над головой летают каждый день, «птички» вражеские.

– Хорошо, мы учтём.

Увы, не учтут. Через пару часов после описываемых событий нам с напарником наконец-то дали отмашку. Довольные и счастливые, мы двинулись на узел связи, куда нам сказали прибыть. Там суетящиеся Ремарк и Чип вручили нам немного связистских пожиток, потому что сами всё своё имущество за одну ходку дотащить были не в состоянии. После чего отправили нас на точку в трёх-четырёх километрах в тылу. На которой мы должны были дожидаться машины.

Нагруженные, как сытые и, что самое главное, напоенные слоны, мы попрощались с Отрадовским укрепом навсегда. Я не могу сказать, что испытывал какие-то тёплые чувства относительного этого места. Конечно, житьё в бункере было светлым пятном среди черноты прошедших недель, но его не хватало, чтобы разбавить бочку дёгтя. Грязевое месиво, хлюпающее и вечно голодное, стремящееся утопить тебя в своих склизких и холодных объятиях. Гибель близких и хороших людей, которых карнавал смерти вокруг забирал бессистемно и, что самое страшное, совершенно обыденно. Перманентная общая усталость, которая накапливается внутри, вдавливает в самого себя, закрывает твои переживания и твою личность в каком-то коконе. Который заботливая война поглаживает своими костлявыми лапами изо дня в день. Баюкает и лелеет, исходя из каких-то своих абсолютно непостижимых и невозможных планов и идей, как старая мерзкая паучиха, вечно плетущая сети. В которые слетаются недалёкие и глупые мотыльки.

Впрочем, подобное я буду испытывать относительно любых мест западнее Светлика, в которых побываю за всю свою первую командировку. До конца которой оставалось ещё пять месяцев. А пока что заканчивался только сентябрь. Впереди маячила гружёная сгорбленная спина напарника, тащившего наше и связистское снаряжение. А где-то перед ним, стоило только вытянуть руку, меня ждали Октябрь и новая «развлекательная» программа.

Николаевка, третий «мавик» и его особенности, мясорубка на перекрёстке Е509 (вроде бы), заход наших частей в Андреевку и Курдюмовку. И становление меня самого как хорошего корректировщика и учителя. Одного из немногих, кому будущий начарт шестого штурмового отряда по радейке на общем канале скажет «молодец». Аж ДВА раза. Вы ещё поймёте ценность данной похвалы в ходе моих дальнейших приключений.