После неудачного штурма в Отрадовке осталось несколько десятков человек, способных держать оружие. Чем противник если и воспользовался, то этого никто не заметил. Группа штурмов, сидящих на позициях в деревне, хоть изрядно поредела, но всё ещё оставалась слаженным боевым организмом. С артиллерией, корректировщиками и прочей поддержкой. Да и о результатах боя у кафешки мы могли чётко сказать, что не в одни ворота пострелялись. Очевидно, противник понёс ощутимые для него потери, иначе контратаковал бы с ходу, попытавшись ворваться на занятую улицу на плечах отступающих.
Тем не менее было принято решение о выводе четвёртого штурмового взвода на отдых и замене его другим подразделением. На узле связи уставший Ремарк сказал, что сменить нас должны будут парни из третьего взвода в течение нескольких дней. Сначала заходит их пехота, потом заезжают тяжеляк и снабжение. Соответственно, в таком же порядке с позиций снималось и наше подразделение. Где же тут корректировщики? В самом конце буквально. Мы должны были уходить последними, вместе со связистами.
Чем Ремарк не побрезговал меня поддеть. Типа пока остальные отдыхают, мы тут ещё в земле будем торчать. Он, кстати, к концу сентября уже успел получить пару контузий в деревне, пару раз сгоняв туда. Их конфликт с очень главным пофигистом Гамми вылился в открытое физическое противостояние, отчего мой товарищ начал ходить в деревню по любому поводу. Ну а замок его и не держал особо на узле.
К описываемому моменту все окружающие уже всё поняли про Гамми. Его не интересовало ничего, кроме телефона и возможности смотаться в тыл. Когда в деревне шли бои и по радейке пацаны запрашивали помощь или что-то ещё, замок отрабатывал необходимый минимум. Запрашивал свой тяжеляк сначала. Если АГС или «сапог» не могли работать, то обращался уже к нам. Если и мы не могли работать, в основном в силу близости противника к нашей пехоте, то разводил руками и возвращался в свой телефон. Как бы попрекнуть-то его может и нечем. Всегда есть объективные обстоятельства, которые мешают работе и с которыми ты не можешь справиться, от этого никуда не деться. Но я вам приведу один конкретный пример, который, как мне кажется, идеально обрисовывает Гамми как человека.
С деревни пацаны орут об очередном артналёте, как их накрывает вражеская артиллерия. Мы с напарником дежурно ищем орудия, но вы уже знаете, что в этом вопросе в Отрадовке всё печально было. В лучшем случае мы начинали накрывать посадки за деревней, чтобы заставить замолчать вражеские расчёты. Это изредка помогало, но проблему глобально не решало. Так вот, все на узле слышат доклады по радейке, которые к Гамми обращены. Он на миг отвлекается от телефона, берёт в руки тангенту и надрывно отвечает что-то вроде: «Держись, братское сердце! Ищем мы, ищем их, вы только держитесь!» После чего с каменным лицом отдаёт радейку в руки Ремарку и дальше ложится залипать в игрульки.
Да, он не мог ничего сделать, согласен. Но вы даже не представляете, с каким пофигизмом это всё происходило. Лично мне чётко стало понятно, что ему абсолютно насрать на людей, находящихся в деревне. Он своё (по его словам) уже отвоевал и сейчас наслаждался безопасностью и относительным комфортом. Это было видно, это проявлялось во всём и совсем не скрывалось самим замком. Предвзято, согласен. Но на первой же ротации складываемое впечатление полностью подтвердилось.
Тогда же мы от Ремарка узнали, что в связи с перекрытием пути снабжения и выводом четвёртого взвода подвоза припасов больше не будет. Все излишки и последние запасы отправлялись наличными силами в Отрадовку, обитатели же укрепа садились на конкретную такую экономию. Не то чтобы мы с Шаломом не придали значения его словам, но очень быстро столкнулись с проблемами нехватки базовых вещей.
Чтобы было понятно, мы с напарником никогда себе в бункер не тащили еду и воду сверх необходимого, как крохоборы какие-то. У нас в среднем всегда было две бутылки воды и один-два пайка в день. Просто потому, что мы по нескольку раз мотались на узел за сутки, о чём я писал неоднократно. А учитывая специфику работы, много есть и пить нам не требовалось. Так что те лишние бутылки воды, которые мы не забирали с узла, уходили в деревню пацанам. Потому как там оно было нужнее. Даже если просто выливалось на грязные ноги.
Учитывая вышесказанное, новость Ремарка застала нас немного врасплох. Всё-таки одна полторашка воды на двоих на трое суток – это очень мало. Хрен с ней с едой, именно воды не хватало. На узле вошли в положение и отдали ещё одну початую бутылку, которую припрятали для себя. А больше взять было неоткуда – всё остальное отправили на передок. Итого мы с напарником на предполагаемые три дня остались при двух неполных полторашках воды и одном или двух неполных пайках.
Когда я с этой новостью пришёл к Шалому в бункер, он знатно охренел. Потому что даже если экономить, то два с половиной литра на трое суток – это одному-то мало. Короче, мы знатно так затянули пояса, в том числе и меньше стали есть. Потому что в пайке либо жирные блюда с мясом, либо жирное мясо, либо крекеры. Всё это неплохо так требовалось запивать водой, иначе начинался сушняк.
С ходу почти перестали пить просто воду и варить что-либо жидкое. Две кружки чая на перерывах превратились в одну неполную. Божественная сгущёнка, которой ещё немножко оставалось, была отложена к стенке. По той же причине, что и с остальной едой – дикий сушняк.
Вообще я про эти три дня не помню ничего, кроме нарастающей постепенно жажды. Напарник говорит, что мы и работали там, стреляли куда-то, наводили чего-то, находили кого-то. У меня в голове только один эпизод из тех голодных дней.
На подъезде к Отрадовке с запада, по накатанной вдоль посадки грязевой мешанине, мчалась БМП. В этот раз технику мы спалили заранее, хоть она и не ревела так сильно, как два танчика в первый день захода наших. Просто увидели в полях, потому что висели в воздухе и как раз смотрели в ту сторону. Стандартная, кстати, история. Которая на втором выходе станет основной моей работой.
Бэха примчалась к одному из раздолбанных домов неподалёку от кафешки и затормозила посреди огорода. Естественно, как только мы увидели технику, тут же о ней и доложили. Так что когда она затормозила, сразу же начали наводить на неё приданное орудие. БМП, не теряя времени, потому что было очевидно, что с такими движениями её заметили все кому не лень, развернулась на месте. Открылись задние двери десантного отсека. Откуда тут же начали выскакивать гружёные хлопцы в весёлой жёлто-песочной форме. Дрон висел настолько близко, что я чётко видел увесистые рюкзаки и болтающееся в руках оружие. Ротация.
Полноценное отделение в девять тел пробежало по жирной землице к руинам дома. И втянулось в зев прохода в подвал. Который я теперь отлично видел. Стрелять сначала начали по броне, но она ещё до первого прилёта бодро поехала обратным маршрутом. Вроде как пытались кинуть второй выстрел на ход перед машиной, но результатов это не дало. Перевели расчёт на новую цель – обнаруженный подвал, попросили взрыватель на «замедленный» и начали долбить уже по спрятавшемуся отделению противника. Но смерть тогда обошлась без наших подношений – ни одного прямого попадания. Самый близкий разрыв взрыхлил битый кирпич на месте, где когда-то стояла целая хата. Остальные прилёты ложились даже не рядом со двором, так что стрельбу прекратили. А где-нибудь в штабе наверняка поставили новую точку в альпине с какой-нибудь подписью «подвал с лицами нетрадиционной и т. д.».
Остальное же время я медленно дряхлел, пытаясь заглушить нервозное напряжение, возникшее из-за перманентной нехватки воды. И если первые сутки прошли ещё нормально, то второй день начинался уже тяжело. Не из-за физической жажды – мы всё ещё цедили с Шаломом наличную воду, да и организм как-то смирился. Но вот морально… На меня словно какая-то гора наползала. Настолько же медленно, насколько неотвратимо. Напарник тоже какой-то дёрганый становился потихоньку. Разговаривали друг с другом меньше. Короче, подбирался самый настоящий, совсем не иллюзорный, а даже наоборот – какой-то ощущаемый и живой голод. Потому что даже когда я что-то ел, то из-за невозможности нормально запить проглатываемая пища вызывала даже небольшое отторжение будто бы. Ну не считать же нормальным два глотка воды на банку с гречкой с мясом, в которой оставалось больше половины. Потому что остальное не лезло.
На третий день, когда ожидалась наша смена, мы с напарником были на взводе с самого утра. Но ни к восьми часам, ни к десяти никаких подвижек не было. А когда мы в обед связались с Ремарком и тот подтвердил наши опасения, что смены сегодня не будет, меня в очередной раз «подкинуло». За прошедшие дни я с Шаломом не раз обсуждал, что надо сходить в посадку, ведущую к укрепу, да полазать в поисках воды. Потому что наверняка на старых позициях, да и в целом под каким-нибудь кустом, можно было найти бутылку-другую. Так было всегда и везде, и я не сомневался, что найду хоть что-нибудь, если приложу усилия. А обстоятельства были таковы, что мотивации у меня на второй день было хоть отбавляй. И я готов был отправляться уже тогда. Если бы не одно «но».
Противник обкладывал и нашу посадку, и прогал, и посадку за ним, ведущую на восток, непрерывно. Чтобы вы понимали, за пару часов на тропу вываливалось мин столько, сколько до этого могло прилетать за неделю. И процесс этот не прекращался даже ночью, лишь слегка сбавлял интенсивность. Помимо мин летели и кассеты с завидным постоянством. Про ПТУРы, «сапоги» и прочие «мелочи» я даже и не говорю.
Как только мы услышали новость о том, что смены не будет, всё это перестало иметь для меня какое-либо значение. Я, не слушая возражения Шалома, вкинулся в броник, нацепил в кои-то веки каску, взял автомат и вышел из бункера. Тридцать метров до посадки через поле преодолел без проблем. Ну а дальше пошёл к её южной оконечности и оттуда уже внимательно побрёл сквозь кустарник и деревья на север.
Даже если бы я не знал, что на нашем участке происходит ротация, изменения в зелёнке об этом буквально кричали. Ранее посадка кипела жизнью: шумные позиции тяжеляка и проходящие подносы, постоянный человеческий говор из ближайших кустов, скромно булькающая вода в стоящей на огне кружке. Ныне ничего этого не было. Мертвецкое молчание заполонило всё вокруг. В иные дни завывающий ветер, гуляющий по облысевшим кустам, побитым осколками и взрывами, сейчас был каким-то немощным. Не мог или не хотел сдвинуть ни одну замершую ветку, лишь шевелил редкие, особенно молчаливые листья. В те дни единственное укрытие на тропе из тыла к укрепу буквально сквозило злобой на окружающих людей. Средь бела дня под ярким солнцем деревья словно нависали надо мной. Частый кустарник сильнее обычного цеплялся за сапоги, не давая пройти там, где это можно было бы сделать элементарно неделей ранее.
Тут и там встречались следы присутствия расчётов тяжёлого вооружения. Обрывки из-под упаковочной плёнки для снарядов к «сапогу», пара самих «морковок»[68], сиротливо лежащих рядом. Коробки из-под пайков и остатки от их внутренностей. И кто бы мог подумать иначе – куча ПУСТЫХ бутылок из-под воды. Если на первых посещённых мной позициях надежда найти чего-нибудь попить ещё оставалась, то когда начался очередной обстрел, а я схоронился в ближайшем окопе, уверенность в успехе начала покидать меня. Каждый разрыв неподалёку выбивал весь настрой. Но не потому, что было страшно. Внезапно пришло понимание, что я не один такой голодный. Что на третий день на урезанной пайке здесь всё уже обшарили пацаны с укрепа. Очень логичная догадка на самом деле, убившая весь задор внутри. И никакие прилёты не могли мне испортить настроение сильнее, чем эта простая мысль.
Как закончился обстрел, я продолжил осматривать мёртвую посадку, пока не дошёл до её северного окончания. Отсюда я собирался махнуть через прогал в соседнюю зелёнку, чтобы пройти пару километров и взять воду на одном из «нолей». Только застрял на опушке на пару минут недалеко от брошенных окопов, раздумывая, стоит ли рисковать и идти через поле. Тех самых ям, где несколько недель назад сидел пулемётчик, прикрывавший нашу сомнительную вылазку за севшим на нейтралке дроном. Сейчас это укрытие пустовало, что в конкретный момент меня спасло, наверное.
Нарастающий рёв «моего» прилёта выбил все мысли. Задумчивость о бренности моих поисков как ветром сдуло. Жирный хлопок раскрывающейся кассеты над головой я встретил уже на дне окопа, куда на этот раз спрыгнул вполне себе аккуратно на ноги. И тут же сел, сжавшись калачиком спиной вверх. Только голову чуть приподнял, чтобы каска шею прикрывала. Суббоеприпасы легли прямо в прогал, где я должен был в этот момент топать до соседней посадки. Если бы не остановился на подумать. Словно россыпь огромного гороха загрохотала по полу. Земля затрещала и начала рваться под ногами, тут же повалив меня на стенку окопа. Сверху за шиворот щедро насыпало колючего песка с чернозёмом, вибрация от взрывов прошла через ноги, прислонённое к стенке плечо, ударила в зубы. Тряхнула всё тело и моментально отпустила.
Естественно, пытать удачу и спорить со смертью я не стал, ясно поняв намёк. Так что подождал ещё пару минут на дне окопа, ответив по радейке Шалому, что всё в порядке. Вылез, обошёл в последний раз крайнюю позицию и поплёлся обратно, заглядывая под каждый куст. Только для того, чтобы убедиться, что мразотная посадка продолжает насмехаться надо мной. Потому что дошло до моментов, когда мне начали казаться бутылки в каждом закутке, спрятанные под кустарником. И они там даже были – но пустые.
Вернулся в бункер. На очевидный вопрос напарника в молчании спустился вниз и разулся. Война отпустила меня живого, щёлкнув по носу. Но целого и невредимого. В очередной раз.