Утро было самым обычным, не предвещавшим беды. Восходящее солнце светило в спину, туманная Отрадовка перед лицом всем своим видом вызывала желание зевнуть так, чтобы аж захрустело за ушами. И горячий чаёк под окончательно задолбавшее пайковое яблочное повидло в мягкой бумажной упаковке. Белой такой, с ярко-зелёными буквами. Я его на всю жизнь запомнил.

Напарник полетел на рутинные поиски целей, я же наверняка кашеварил. Потому что запомнил, как Шалом до этого из обычной пайковой гречки делал офигенный суп в своём котелке. Что при однообразности ежедневного питания не могло не сбить мне мыслительную деятельность хаосом спонтанных идей. Ведь я очень люблю покушать. И обязательно – вкусно. А тут… При помощи старого доброго советского солдатского котелка и привычной еды, затратив совсем чуток усилий, получался добротный приём пищи. Вообще с этим котелком отдельная тёплая история. Изначально у нас с напарником на двоих была большая туристическая кружка Шалома с изогнутыми ручками. В которой мы заваривали чай и разогревали еду. Из неё же и ели. Только чаёк разливали по небольшим кругалям. Хоть они у нас были у каждого. Но ещё когда мы жили на узле связи, как-то так получилось, что здоровую кружку у нас куда-то умыкнули. Вроде как она на передок ушла с очередной партией подносов. Случилось стандартное армейское «мне нужнее» – вечером дали одним людям попользоваться, чтобы с утра узнать, что другие забрали её с собой в деревню.

Ничего поделать было нельзя. Из-за кружки идти в Отрадовку не стоило. Нас-то работать туда не пускали, а по такому пустяку могли и вовсе матами покрыть. Так что остались мы без обеденной ёмкости на какое-то время. Откуда и как у напарника появился знакомый любому срочнику тёмно-зелёный котелок, он не помнит совершенно. Я тоже, но рискну предположить, что он подобрал грязную посуду в одном из брошенных окопов. Потому что некие картинки, как он тщательно отмывает эту ценнейшую находку от гари и жира, у меня в голове промелькивают.

И вот советский котелок, который наверняка как-то ещё и называется, – это без преувеличений гениальная вещь. По полезности для военного люда на передке – что-то на уровне влажных салфеток. Вы даже не представляете себе, насколько эта посудина позволяет разнообразить ваш скудный рацион одним своим наличием. О чём я узнал только на войне, кстати. На срочной службе – это лишь очередная ненужная штука для проверок и вездесущих бирочек. Весьма забавный дуализм.

Достаёшь будто бы обычную гречку с говядиной. Добавляешь чуток перца и соли с пайка. Наливаешь воды из бутылки совсем немного. И чуток тушёночной бурды для жиру, пока Шалом не видит. Потому что он очень привередливый на эту тему: постоянно из пайковых банок выливает бульон и выбирает «лишний шмурдяк». Типа там химия вся и прочие канцерогены. Ну и мясо из банки тоже в котелок кидаешь. И ставишь на две спиртовые таблетки на двух таганках. Чтобы вся конструкция не падала. Сидишь и ждёшь, пока куски слипшейся гречки разлагаются в тёплой воде, пускают жирные пузырьки, разбегающиеся от ложки. Разминаешь шматки мяса, состоящие из цельных волокон. Почти без желатиновых соплей и уж тем более без прожилок и прочих пятаков с хрящами.

Когда всё это варево закипает, оно даже звучит по-особенному. А когда уж помешиваешь ложку, стучишь о стенки котелка, чтобы поддеть немного на пробу… Даже сейчас, попивая яблочный сок и переваривая отличную домашнюю рыбу, я чётко помню эти звуки и запахи. Самый вкусный околосуп на моей памяти. Похоже, навсегда.

Заточив получившуюся амброзию, я позвал Шалома кушать, а сам сменил его за пультом. Последние числа сентября. Ночью температура уже уверенно падала до + 5^о и даже ниже. Но вот днём… Таких перепадов я в жизни не встречал. Однажды, пусть будет в описываемый момент, после приготовления офигенного супчика, я разделся аж до трусов. Настолько было жарко на солнце. И это учитывая то, что работали мы с двухметрового окопа, который под боком заканчивался бетонной коробкой. Откуда в течение всего дня тянуло прохладой.

Помимо погоды, поменялась и военная обстановка в районе укрепа. Противник озаботился в кои-то веки нахождением пацанов в Отрадовке и начал пытаться решать вопрос наличными средствами. Обстреливать саму деревню им почему-то не понравилось, видать, результаты не устраивали. Так что они перенесли всё своё внимание на единственную тропу для снабжения наших сил в населённике, шедшую через долину.

Именно в эти дни по дороге из деревни почти в полном составе под артиллерийским прилётом погибнет эвакуационная группа. Подопечные Зимы заберут очередного раненого и зачем-то пойдут не по проторенной тропе через овраги, но решат срезать в одном месте сотню-другую метров через поле. Понятно, что старый проверенный маршрут регулярно обстреливался. Но потери там были минимальными – тропинка петляла по оврагам, а затем сквозь зелёнку. Против одиночных прилётов, если они не приходились прямо в кучу людей, это были неплохие укрытия на самом деле. И статистика потерь это прямо показывала – в основном пацанов выбивало в самой деревне, на стационарных позициях. В долине за всё время с момента гибели разведвзвода было всего пару раненых, насколько я помню. Так что зачем они решили срезать через поле – не очень понятно. Но видать их корректировщик срисовал сразу, моментально вызвав огонь по ходу движения группы. И смерть взяла своё в этот раз сполна – погибли почти все, в том числе и раненый, которого эвакуировали, и командир группы эвакуации. Который принял решение пройти через поле.

Но это были первые звоночки. Противник начал на регулярной основе прорабатывать тропу там, где никаких перепадов высот не было. Очень верно вражеские командиры срисовали то, что даже наш укреп снабжался по единственному маршруту – по посадке на север и потом через поле с поникшим подсолнечником на восток, в тыл. Помните, я вам говорил, чтобы вы запомнили это поле между посадками? Теперь его начали обстреливать каждый день на постоянной основе. И не дежурными налётами по тройке – пятёрке мин из 82-го миномёта. На любые группы больше чем из двух человек вызывались самые настоящие кассеты[64]. Причём группы подноса начали натыкаться на артобстрелы с каждым днём всё чаще и чаще. Вскоре это прочувствуют все, кто сидит на укрепе и в самой деревне.

Также в район противник привёз и включил в работу РЭБ. Проблема, с которой до этого момента мы с напарником не сталкивались совершенно. Я склонен думать, что огневой налёт на автосервис послужил основной причиной. Видать, кого-то важного мы в той смотровой яме и посадке всё же посекли осколками. Ну и так как до этого все наши неполадки возникали из-за удаления борта от пульта, то появление активного противодействия стало для нас абсолютно неожиданным. Так мы потеряли один дрон из имевшихся двух – тот самый, «трёхсотый», с подбитой камерой. Просто в очередной раз у «птицы» пропал сигнал в восточной части деревни, не так далеко от нас, кстати. Шалом буквально выпрыгнул с окопа, пытаясь «нащупать» дрон, но тщетно. Переживший автоматную очередь «мавик», который мы не только назвали, но и изрисовали фломастером, вложили душу, так сказать, ушёл от нас безвозвратно. Так что на какое-то время мы остались на одной-единственной игрушке.

А враг тем временем начал выбивать группы подноса даже ночью. Очевидно, в районе появилась ночная «птичка». Да, я понимаю, читать подобное после лета 23-го года уже как-то дико даже. Но напоминаю лишний раз – в описываемый период наличие дрона с тепловизионной камерой у какой-либо из сторон было большой редкостью. Но вот на наше направление противник не поскупился. Что сразу же дало свои плоды: в течение трёх дней на маршруте были капитально накрыты артиллерией две группы подноса. Тенденция к изоляции четвёртого и пятого взводов на укрепе и в районе Отрадовки начала чётко прослеживаться всеми, кто находился на местах. Да и в штабе, скорее всего, тоже.

Я тогда знатно плевался в разговорах с Шаломом, почему используют один и тот же маршрут, могли бы через поле южнее проложить. Где мы с ним ходили в Кодему помыться и домой звонить. На что напарник флегматично возражал, что это нам-то двум дурачкам повезло. Что будет с гружёными людьми, прущимися по наблюдаемому в бинокль полю без единого укрытия, – это огромный вопрос. На что я, взбешённый бессмысленными, как мне казалось, потерями среди подносов, лишь отмахивался и оставался при своём мнении. Но сейчас-то я понимаю, что он оказался полностью прав. Потому что противник выдавал ответы на любые вопросы уже тогда. Просто я не хотел их замечать.

Кассеты ложились обычно восточнее нас. Задевая посадку, ведущую к укрепу, и тот самый промежуток в поле, и далее вдоль следующей зелёнки, уходящей в тыл. Именно там, на подходе к прогалу, накрывали подносов. В очередное утро, когда начинался уже привычный обстрел, одна из кассет внезапно разорвалась чётко над нами. Я стоял ближе ко входу в бункер, Шалом, поевший и присоединившийся ко мне, наклонился над пультом правее. И именно он из нас двоих среагировал на прилёт, пока я стоял разинув рот и тупил. Напарник толкнул меня в бочину в открытую дверь, навалившись сверху. И мы под его маты полетели вниз над ступеньками, упав на холодный бетонный пол уже внутри укрытия. Приземлился я на руки, так что ничего не ушиб, даже пульт остался в целости и сохранности. Тут же раздались множественные разрывы упавших суббоеприпасов где-то недалеко от нас. Как трясётся земля и гремит воздух снаружи, я слушал у холодной стенки, сжавшись в позу эмбриона и закрыв голову руками.

Спустя пару секунд наступила тишина и с улицы повеяло весёлым ветерком, бесконечный путь которого злая артиллерия не могла прервать даже такой ударной силой. Выслушав от взбешённого Шалома про свои умственные способности, я поспешил наружу ловить сигнал зависшего без управления дрона. И уже в окопе увидел результат раскрытия кассеты.

Понятно, что основная масса субов[65] легла дальше, преодолев по инерции некое расстояние. Но нашей траншее тоже досталось: прямо там, где мы стояли, на земляной стенке окопа лежал здоровенный кусок пожёванного металла. Сантиметров тридцать длиной, вся изорванная, с острыми рваными краями, полоса железа была ещё горячей. Её словно только что достали из пасти какого-то гиганта. Словно надоевшую жвалку от мяса, застрявшую меж зубами. Естественно, то был никакой не осколок, а часть основного контейнера, судя по всему. Которая прошла бы сквозь кого-то из нас, не толкни меня напарник на пол. И тогда я понял, что надрывный глухой гул, послышавшийся мне в падении, был вполне реальным. Обозлённая смерть не дотянулась до двух человек, ей не хватило менее секунды. Шалом спас нас тогда, опередив её на мгновение. Не в первый и не в последний раз я был участником спора со старухой. К сожалению, далеко не в последний.

В другой день противник вычислил позицию нашего тяжеляка в посадке рядом с нами. Не помню, что именно стояло, скорее всего АГС. Пацаны работали как обычно, мы работали как обычно, ничто не предвещало беды. Пока внезапно, как будто на расстоянии вытянутой руки от нас, мимо не пролетел вражеский ПТУР.

Этот звук… Самая страшная вещь, которую услышит на войне любой человек и сильнее всего запомнит, она у каждого своя. Зачастую связанная с какими-то личными переживаниями или последствиями от такой вещи. Например, кто-то будет до панических атак боятся звуков пролетающих вдали самолётов или вертолётов. Потому что когда-то у человека на глазах погибнет всё отделение от бомбы или пачки НАРов[66]. У другого это будет прилёт от танчика, отстегнувший у товарища, шедшего в паре метров перед ним, левую ногу. Вот, кстати, танковый прилёт почти все штурма, с кем я беседовал, называют самым страшным звуковым триггером. Потому что времени на реакцию у тебя почти нет, а взрыв получается мощный, с кучей осколков. Которые ещё и летят по траектории полёта снаряда концентрированным пучком. Этакий здоровый смертоносный выстрел из дробовика.

Так вот, для меня таким персональным, очень плохим звуком стал пролетающий мимо ПТУР. Ракета шла по спиральной траектории, нарезая воздух рёвом своего двигателя. И вот это вот нарезание, свистящее и шипящее, изрыгающее яростную ненависть и наводящее ужас на всех, кто его слышит, оно словно ввинчивается в твой мозг. Ты буквально слышишь, как воздух распадается на части. Которые кусками запихивают в жерло огромной, очень быстро работающей мясорубки. Откуда он высыпается ошмётками, пытаясь дотянуться до тебя. Я прекрасно помню, как эта шипящая спираль вынула из меня всю душу. Настолько плотный и массивный звук, заполняющий всё вокруг, – ничего похожего я не слышал никогда. Да и не советую никому услышать, это очень страшно.

Так близко и мощно подобную штуку прочувствовать тяжело. Всё-таки, когда ПТУР летит прямо в тебя, ты ничего сообразить и услышать не успеешь. Потому что оператор ПТРК держит тебя в прицеле и при надобности поправит траекторию, чтобы поразить наверняка. А там обычно уже и слушать некому. Но в тот раз она прошла прямо над нами, по ощущениям – метрах в пяти. Как раз в сторону позиции АГСа, стоявшего позади в посадке. И вы не поверите, но ракета не взорвалась. Продралась сквозь листву в посадке, не взведясь или не повстречав ни одного ствола дерева, и упала где-то в поле на той стороне. Пацаны с расчёта тяжеляка наверняка второй раз родились в тот момент. Я-то уж точно впечатлений хапнул – до сих пор помню.

Как вы поняли, враг начал нещадно выбивать снабжение наших сил, засевших в деревне. Потому что саму Отрадовку зачистить был не в состоянии, очевидно. Пацаны сидели крепко и периодически давали противнику знатно прикурить.

В один из дней Тесла и его команда, сидящая в одном из домов, столкнулись с группой каких-то типов в чёрной униформе. «Чёрные» собирались в небольшом овраге перед крайним северным домом на занятой нашими парнями улице. Оставив пулемётчика и человека с ним для имитации стрелкового боя, Тесла взял троих бойцов и обошёл тот овражек с западной стороны по ничейной зелёнке. После чего группу противника забросали гранатами, не пожалев несколько десятков «эфок». Ну а дальше…

– Я и ещё один тип выбегаем из кустов и через дорогу прыгаем в овражек, – рассказывал спокойный Тесла позднее на ТЭС; таким тоном, будто в магазин за булкой хлеба сходил. – Типа для контроля, но вообще нам интересно было по кармашкам пошарить.

– А если б жив кто остался? – По ходу, эта история только для меня была какой-то удивительной. Но точно не для Долгого.

– Так я ж говорю, для контроля, – ответил Витя, сильно изменившийся за первый выход. – Ну я залетаю, а там с дюжину тел. Все вроде как мёртвые, не двигался никто. Давай обыскивать первых попавшихся. У одного паспорт американский, самый настоящий. United States of America на обложке, синенькое всё, красивое внутри, флаг, ястреб, все дела. Второй – поляк. И у всех шеврон с флагом ЕС, перечёркнутым чем-то жёлтым.

– Видать, хлопцы из какого-то интернационального батальона, – вставил я свои пять копеек, как бывший диванный эксперт. – Но я о таком не слышал.

– Да хрен их знает. Мы так, форму пошмонали по-быстрому. Я вон себе турникетик крутой взял. Да долларов пару сотен налом, прикинь!

– Офигеть! – То был один из немногих моментов, когда я искренне восхищался другими людьми. – Ну и чего там, много чего нашли?

– Да нет, конечно, – ответил Тесла. – Времени не было особо, в любой момент с кафешки могли любопытные прийти. Так что мы там чуток поползали да обратно вернулись.

– А чё, паспорта-то где, отдал в штаб? По-любому на хороший счёт возьмут…

– Нет, я их не взял.

– !!!

– Да на хрена они нужны, турникетик вон…

– Ну ты даёшь, Вить… В натуре – Долгий!

До меня не сразу дошло, что трое зэков закидали гранатами больше десятка интуристов, не понеся потерь со своей стороны.

– Как так получилось у вас?

– Ну а чего они в одном месте сбились, не надо было. А там овражек как раз хороший, все осколки внутри остались.

– Да я не про-то. Оставил замануху, сами обошли по зелёнке. Догадаться ж надо было…

– А.– Тесла широко улыбнулся своими желтоватыми зубами.– Ну так нас на полигоне чему учили, я запомнил. Вот мы им «кочергу»[67] и замутили, возможность хорошая представилась. А вы говорите, неделя для обучения штурмовиков мало. Смотря кто и как учит. И учится!

До этого разговора было уже не так далеко, кстати. Ведь на Отрадовском укрепе мы с напарником досиживали свою крайнюю неделю.

Досиживали тяжело. В той обстановке наши рабочие инструменты начали «улетать» один за другим (так казалось). Вскоре мы потеряли и второй дрон, так же из-за РЭБа. К счастью, нам с тыла исправно привозили новые «птички». Но «мавики» мы с напарником получали не только со складов.

Однажды из деревни нам передали некий груз, который Шалом забрал на узле связи. Вернувшись в наш бункер, он показал мне матерчатую серую сумку. Такой же формы, как из-под второго «мавика», только из другого материала и больше раза в полтора. В ней лежал третий «мавик». Крупный, тяжелее второго как будто раза в два, из тёмно-серого пластика. Если второй был похож на штурмовика, то этот походил уже на Дарта Вейдера; цветом уж точно. Да и возможностей для разведки у него было сильно побольше, что я в те дни совершенно не оценил.

Комплект был трофейным, так что там не хватало батарей и зарядной станции. Аккумулятор был всего один, и заряжали мы его через провод в самой «птице». Потому летали совсем мало на тройке, да и не понравился он мне совершенно. Ощутимо тяжелее в полёте, гораздо более подверженный воздействию ветра, почти неуправляемый без спутников. На фоне двойки его отвратительная эргономичность меня прямо расстроила. А всего один аккумулятор не дал полноценно распробовать этот дрон. К большому сожалению. Но ничего, на втором выходе я этот вопрос наверстаю, да ещё как.

По сравнению с первыми неделями, когда мы не теряли ни одной «птички», крайние сентябрьские дни удручали печальной статистикой. То в деревне полностью отрубит связь, и дрон уходит куда глаза глядят. То где-то над долиной потеряется сигнал, и ветер снесёт «птицу» уже в наш далёкий тыл, на позиции пятого штурмового отряда. Но работа не останавливалась. Новые «мавики» стабильно передавали на узел связи взамен утерянных. Так что из всего этого был и огромный положительный момент на самом деле: с новыми дронами приходили и новые комплекты. А каждый комплект – это зарядка для аккумуляторов, провода, классный фирменный зарядный блок высокой мощности и четыре батарейки. Вот и получилось у нас с Шаломом скопить к концу сентября больше двадцати аккумуляторов, кучу сопутствующей проводки и несколько зарядных баз. В общем летать мы могли целыми днями без перерывов, пока на улице была приемлемая погода.

Но пасмурных денёчков с дождливыми ночами тоже хватало. Тут нам с напарником и пригодились найденные мной чёрные сапожки. Мы практически перестали надевать штатные берцы, потому что всегда под рукой были классные сапоги, не боящиеся ни грязи, ни воды, ни чавкающей под ногами бурды. Потому каждый раз, когда кому-нибудь надо было сходить на узел зачем-то, то он шёл в самой лучшей резиновой ребристой защите. Ещё и многоразовой! А ходили на узел мы часто, по нескольку раз в день. В основном ставить/забирать батарейки от «мавиков». Но и за водой, едой, аккумуляторами для радиостанций.

Достаточно быстро обнаружился небольшой, но противный минус переезда от командирчиковой тусовочки: ништяки, привозимые на узел, перестали доходить до нашего расчёта. Изредка Ремарк чего-нибудь откладывал. Разок даже банку энергетика (ГЛЮКОЗНАЯ КОМА!) нам на двоих сохранил. Но то были единичные случаи. А потому проблема с недостатком сладких вкусностей и приевшимся яблочным повидлом (МЯГКАЯ БЕЛАЯ ПАЧКА С ЗЕЛЁНЫМИ НАДПИСЯМИ!) встала передо мной в полный рост.

Возможно, для того, чтобы одним пасмурным утром, когда мы с напарником сидели в нашем бетонном подземном пентхаусе, он смог меня удивить. Я хорошо помню, как мы заварили чай, готовясь смотреть фильмы и сериалы на телефонах. Через приоткрытую дверь был хорошо слышен мерный шелест серого дождя. Кусочек свинцового низкого неба давил вниз почти взаправду. Откровенно холодный воздух спасался от этого вездесущего пресса, спускаясь по ступенькам к нам в помещение.

– Задолбало уже это повидло! – в трёхсотый раз за прошедший месяц повторил я.

– Так ты шоколадку возьми в кои-то веки, – ответил довольный Шалом, роющийся в своём рюкзачке.

– Ну давай кусочек для разнообразия, – скривился я. Потому что шоколад в красной светящейся обёртке не любил совершенно. Изредка употребляя его только для того, чтобы разбавить повидло.

На что Шалом, аки заправский фокусник, с абсолютно каменным лицом достал из недр рюкзака пол-литровую бутылку сгущёнки. Сказать, что я охренел, – очень сильно недооценить мою реакцию.

– И ты всё это время молчал! – Там ещё что-то ругательное было.

– А тебе лишь бы сразу весь сахар сожрать, глюкозный наркоман.

– На себя посмотри, – ответил я, глядя на бутылку с мягко-кремовым содержимым, как на слиток золота круглыми масляными глазами. – Я-то чай без сахара пью.

– Лицо бы ты сейчас своё видел, поборник здорового питания, – сказал Шалом, забирая закрытую бутылку из моих рук. Кстати, как она там оказалась, я вообще не помню.

– Ну дай!

– Рано. Ты щас её из горла хлестать начнёшь.

– Как ты догадался?

– Я ж говорю. – Шалом принялся рыться в открытом пайке. – В зеркало посмотри, у тебя всё на лице написано.

Напарник достал пачку галет и вскрыл её. Накрошил пару штук в свободную кружку. И под мои тупые вопросы начал лить туда сгущёнку, потратив совсем немного. Я сначала посмотрел на это недоверчиво, ибо не понимал, зачем портить себе приход глюкозной комы какими-то безвкусными крекерами. Пока Шалом не передал мне стакан и не всучил в руки чайную ложечку с однозначной командой: «Ешь!» И уже на первой ложке помимо вполне ожидаемой комы я словил ещё и гастрономический… э-э-э… Вкусно было очень. Оказалось, что пустые галеты, замешанные в сгухе, становились вполне себе хорошим деликатесом к чаю. Особенно к крепко заваренному, без сахара. Блаженство.

Последнее на Отрадовском укрепе.