Мы сидели в сырой яме, вырытой, очевидно, наспех. Жёлтая глина, подсохшая на ветру, осыпалась с краёв и липла к берцам, одежде. Будто специально. Рядом валялись тяжеленные после прогулки автоматы. Ноги гудели от усталости, шершавые штаны царапали кожу. Напарник достал полторашку и резво открутил пробку. Вода весело булькнула перед тем, как исчезнуть в его старой лужёной глотке.

– Иногда я смотрю на раскопанную землю, и чего-то страшно становится, – сказал я внезапно.

– Страшно? – Шалом этак фактурно ухмыльнулся, сразу напомнив сибиряка с лесоповала. – Мы ж не на кладбище, чего тут бояться.

– А чего на кладбище бояться?

– Ну как, мертвецы же, все дела. – Он постучал ботинком по склону воронки. – Призраки всякие.

– Нашёл чем пугать. – Я поднял комок жёлтой грязи, обвитый какой-то пожухлой травой, и сжал его. – Вроде взрослый, а всё в сказки веришь.

– Может, и верю, но хоть земли не боюсь. Чего страшного-то?

– Мы не просто по воронкам с тобой ползаем. – Из раздавленного комка, лежащего между моих ног, внезапно выполз маленький червячок. – Вообще ты про кладбище очень удачно сказал. Мы как раз с тобой по огромному кладбищу и ходим. И даже приумножаем его территорию своими делами.

– Чёрными делами. – Шалом передал осиротевшую на четверть бутылку мне. – Не забывай, мой юный друг, что ты – очень плохой человек.

– Я в курсе. Мне лишний раз напоминать о том, что мы вокруг всё уничтожаем, не нужно.

– Уничтожаем? – Он взял в руки горсть пыли и струйкой рассыпал её на своём потёртом колене. – Это всего лишь земля.

– Не согласен вообще. Вокруг сплошь и рядом – жизнь. Каждое растение здесь – свидетель нашего вандализма. Чёрных дел, если угодно. – Я приподнял бутылку с водой, как будто тост сказал.

Напарник взглянул этак на меня с довольным прищуром и немного весёлым выражением лица. Типа как с малолеткой общается.

– Что с того? Мы пришли за победой, а не за милосердием для букашек-зеленушек. – Шалом бодро встал на ноги и отряхнул штаны. – Подымай жопу, погнали.

Я ничего не ответил. Молча встал, перехватил автомат поудобнее и потопал по жирной, жадной почве за напарником. Мне вдруг показалось, что земля вокруг всё это время слушала нас. И почему-то Шалому идти было тяжелее, чем мне. Он сильнее увязал в грязи, дольше выдирал ноги. Странное наваждение.

Посадки на войне имеют свойство оживать и становиться чем-то осязаемо дышащим, двигающимся, наблюдающим.

Сначала в неё заходят одни люди в одной форме. Начинают нахаживать тропинку между деревьями и кустарником. Дорожка почти всегда одна, потому что зелёнка неширокая, особо не разгуляешься. Озабоченные своими делами и тяжёлой ношей, в снаряжении и амуниции, бойцы цепляются за ветки, бьются о деревья, сминают траву и мелкий кустарник. Одним своим присутствием тревожат маленький мир. Начинают копать землю, ломать ветви и мелкие деревца. Распугивают жучков и букашек – извечных местных жителей. Когда они накопают изрядное количество дыр, выдернув все корни, начнётся рубка деревьев. Потому что некоторые правильные ямы с правильными углами потребуется закрыть крепкими брёвнами одинаковой правильной длины и толщины. На что дерева понадобится немало.

Всё это ни к чему сверхъестественному не приведёт. Потому что земля уже очень долго терпит людей, никак не отвечая на вандализм и мародёрство. Очередная посадка среди очередных полей, ничем не отличающаяся от миллионов других. Да и вообще её изначально люди-то и высадили, так что всё честно, наверное. А может быть, это остатки здорового леса, который вырубили давным-давно под пашню? В любом случае природа терпела варварство к себе очень долго и будет терпеть дальше.

Пока не начнутся бои. Придут другие люди, в другой форме и с другими патчами на рукавах. Начнут выбивать из накопанных правильных нор с правильными углами тех, кто пришёл и потревожил посадку первыми. Земля в самой посадке и вокруг начнёт вскипать и лопаться фонтанами чёрных комьев. Деревья закачаются и затрещат под порывами ударных волн. Кустарник и листья на ветках облысеют, изорвутся и опадут под потоком осколков. Обгорят на рукотворном смертельном огне. Но не люди. Пришельцы будут жить, несмотря ни на что. И старые, и новые. На место погибших тут же придут другие. А с ними новые разрывы, новые партии колючего железа, новое море огня. На старое пепелище. Это может продолжаться очень долго. Иногда – бесконечно долго. Пока от посадки останется только снимок на спутниковой карте в интернете. А на месте всё будет перетёрто в серо-чёрную пыль из земли, крови, золы, гари и костей мертвецов.

Но посадка оживёт гораздо раньше – с первой пущенной кровью, упавшей на протоптанную тропу. С первым вытекающим раненым, прислонившимся к старому дубу, чтобы тихо и незаметно умереть. Зелёнка впитает в себя человеческую боль и переживания. Не просто посмотрит на чужую смерть. Но, как и другой человек, проводит умирающего, не покидая его ни на секунду, глядя в затухающие глаза и успокаивая. В эти первые мгновения у рощицы появляется сознание. Её ветки начинают качаться на ветру по-другому, цепляться за людей по-другому. Листья уже не просто шелестят, но перешёптываются друг с другом. Проминается земля под берцами иначе, не просто затягивает в грязь. Но налипает, обволакивает.

На крови и смерти живого существа не может появится что-то доброе. Живое, да, но отнюдь не доброе. Если маленького ребёнка растить в постоянных побоях и криках, то ничего хорошего из этого ребёнка вырасти не может. Есть исключения, но они лишь подтверждают правило. Посадки на войне «взрослеют» так же. Только вместо ремня им достаются мины и снаряды-зажигалки, а вместо ругани – страх и смерть.

Она может ожить и на следующий день, а может, через месяц или год. Но когда оживёт, вы это сразу поймёте. Военная зелёнка превращается в живой организм со своим характером. Злым, капризным и совершенно непредсказуемым. Как у старого вечного сержанта, прошедшего через несколько войн.

Она начинает решать сама, кого оставить, а кого забрать. Иногда она спасает и помогает выжить там, где выжить, казалось бы, невозможно. Оставив целыми три сосны, которые будут прикрывать последнего выжившего из всей группы. Прикрывать настолько надёжно, что операторы БПЛА противника не смогут сбросами добить человека и за три дня. Падающие боеприпасы будут цепляться за израненные ветви, отклоняться, взрываться в стороне от бойца. После чего, дождавшись нелётной погоды, человек сможет покинуть эти сосны, приютившие его и спасшие от смерти. Он уйдёт израненный, но живой.

Посадка поможет одному лишь для того, чтобы безжалостно убить другого на ровном месте. Подняв из пучин раскисшей грязи, с непонятной глубины, противопехотную мину, заложенную ещё во времена АТО. И по этой тропе пройдёт не сто, но тысяча человек. И пройдёт нормально, не пострадав и не потеряв ни одного бойца. Но тысяча первый подорвётся. Потому что зелёнка зачем-то решит забрать именно его. Она уже знает, что люди выносят друг друга, что ей не достанется тело. Но хватит и той чёрной, запечённой крови, что упадёт сразу после взрыва.

И вот безымянная посадка превращается в нечто осязаемое. Нечто злое, убаюкивающее по ночам нерадивых постовых, чтобы усыпить их бдительность перед заходом группы противника. Или, наоборот, разбудит случайным треском в ночи, чтобы взбаламученный боец заметил, как на его позицию через поле лезет враг. Но может отогнать от вас и других нежелательных гостей. И вы будете раз за разом удивляться, как так получается, что вокруг нет ни мышей, ни крыс, ни жуков размером с ноготь. Которые кошмарят ямы соседнего отделения. Заползают везде и жрут всё, до чего могут дотянуться. И даже иногда наведываются к вам, но посадка их выгоняет обратно. Почему так? Потому что она выбрала, кого хочет выжить, а кому хочет помочь выжить. А кого-то она не заметит, к счастью.

Потому что она уже решила, кто заплутает в ночи среди раскидистых веток, цепляющих своими кривыми лапами полуслепых людей. А кто выйдет на тропинку сразу и без единого звука, не всполошив никого вокруг. Кто пройдёт по грязевой тропе поскальзываясь, но ни разу не упав и ничего не потеряв. А кто буквально утонет в этой грязи, оставит там перчатки или обувь, безнадёжно измазавшись и насквозь промокнув. Кто в брошенной яме найдёт невскрытый индивидуальный пакет и сможет спасти раненому товарищу жизнь. А кто будет ползать полдня, надеясь найти хотя бы полбутылки воды, осматривая каждый закуток под каждым кустом.

Только посадка решает, кто из её гостей умрёт, а кто останется жить. И вам очень повезёт, если зелёнка не обратит на вас внимания. Пропустит через себя, не забрав вашу жизнь, но и не выказав своего благоволения. Потому что за свою благосклонность она заберёт кого-то ещё, кто придёт после вас.

Когда мы выбрались из ямы, поле вокруг застилал жидкий туман. Деревья в посадке стояли неподвижно, но мне казалось, что они следят за нами. Напарник шёл впереди, напевая сквозь зубы старую мелодию – фальшивую и глухую. Я смотрел на его спину и думал, что, может быть, завтра зелёнка заберёт его. А может, меня. Разницы почти не было.