Раз у нас выходит такой насыщенный день, то под его завершение я засуну ещё одну историю, чтобы совсем уж неестественно вышло. Зато в тему.

Часам к девяти вечера полёты закончились. Мы с Шаломом уже активно готовились к переезду в наше новое жилище. Здесь произошёл примечательный эпизод, подсвечивающий характер Гамми. Когда он узнал про то, что мы нашли и откопали себе новое жильё, то сразу вкинул «шутку»: типа, а может, и я к вам перееду? С такого захода я, помнится, знатно охренел, да и Шалом тоже. Как обычно бывает в таких историях с подобными «шутками», если ты хаваешь – человек делает то, о чём пошутил. А если нет – «я же просто пошутил». Так случилось и с Гамми. После того как ему было сказано, что лишних мест нет, он больше эту тему не поднимал.

В процессе сборов к переезду Шалома вызвали по радейке со штаба. Что весьма настораживало, потому что в ночное время нас не беспокоили никогда. Ибо незачем, работать всё равно не могли. Но всегда бывают исключения из правил. Нам с напарником предписывалось к полуночи прибыть на «ноль» пятого штурмового, где мы встретимся с командиром взвода. Он и должен был нам поставить задачу. Переговорив друг с другом на предмет таких странных телодвижений, мы отложили наш переезд и приготовились выходить на точку встречи. Пройти нужно было по ночи порядка четырёх километров, совсем немного не доходя до бывшего узла связи четвёртого взвода, где я впервые повстречал Шалома. «Ноль» пятого взвода находился в посадке недалеко от того места.

Мы на всякий случай прихватили с собой «мавики» с батарейками. Потому что было непонятно, насколько мы идём работать и куда именно. Может, с утреца должны были летать. Ну и попить/поесть не забыли, само собой. Напарник ещё и спальник захватил на всякий случай. Нагруженные, в снаряжении и с оружием, мы двинулись в путь. Половину маршрута отмахали на редкость спокойно. Война ночью обычно заканчивалась, если ни у кого не было мыслей заслать ДРГ к противнику. Так что шли мы в тишине, по дорогам вдоль молчаливых посадок. Ну как молчаливых. То тут, то там нас окликали бдящие постовые. Но мы вовремя отзывались, да и по радейке всех предупредили заранее, что идут двое. По уму всё сделали.

Отойдя на пару километров от ЛБС, мы совсем ушли от войны. Тихий и прохладный воздух таил в себе обещание, что ничего опасного не произойдёт, да и произойти не может в принципе. Встречные группы подносов и другие люди пропали. В посадках рядом никого уже не было. Фронт двигался дальше на запад и север, все позиции переехали. О том, что мы идём по магистральной дороге, говорили только разбитое месиво под ногами да редкий армейский мусор на обочине.

В остальном это была та редкая ночь, когда поехавший гений ловит вдохновение и пишет какую-то очень странную и будоражащую воображение картину. Которая цепляет тебя своим магнетизмом и какой-то энергией в себе. Такие вещи создаются именно в подобной обстановке. Яркая полная луна освещала всё вокруг лучше любого ПНВ синевато-белым, ровным светом, проникающим даже в глубину посадок. А звёзд сколько было на небе! В отсутствие источников света на ближайшие десятки километров вокруг огромное количество разноцветных точек усеивало всё небо от горизонта до горизонта. Я столько звёзд в жизни до этого и не видел, наверное. Причём так, чтобы и ночь была максимально светлая. В такие очень редкие моменты понимаешь людей, которые на войне в чём-то находят красоту. Хотя, казалось бы, при таких обстоятельствах совсем не до красоты.

Несмотря на то что на улице температура была хорошо, если градусов пять, мне очень быстро стало жарко. От рюкзака за спиной, накинутого броника, плотно сидящего на рубахе и бодрой ходьбы мне стремительно становилось некомфортно. Отчего пришлось скинуть с себя всё и раздеться до одной майки. К чему это? Когда я пошёл дальше и нагнал напарника, то тут же заметил, что с меня валит пар. Причём настолько хорошо видимый в ярком лунном свете, что получалась интересная зарисовка. Посреди ярчайшей ночи, которые бывают в лучшем случае пару раз в год, под бело-синим лунным светом и огромными мерцающими звёздами по разъезженной дороге шли два запыхавшихся человека, из которых один буквально дымился. Посадка провожала шагавших людей тянущимися к свету ветками и кривыми чёткими тенями от них, переплетавшимися на земле в причудливый рисунок. И абсолютная тишина без единого выстрела, даже по радейке будто доклады звучали реже, чем обычно. Красивейший запоминающийся момент был пойман и оставлен сизым сверкающим слепком чего-то прекрасного где-то в уголках разума.

Под конец нашей прогулки я ощутил, как приходит второе дыхание. Отчего последний километр отмахал так же бодро, как и первый. Пришёл пораньше отставшего и уставшего старичка, сразу найдя нужное место в посадке. Заведённая «буханка», прикрытая масксетью, мерно тарахтела под побитыми осколками деревьями без листвы, да и без веток особо. Рядом с машиной, посреди пары раскиданных ящиков, меня встретили водитель и его помощник. Я быстро познакомился с мужиками, скинул вещи и пошёл обратно помочь Шалому, который к тому моменту задолбался в край под весом снаряги. Но не успел – напарник отстал совсем на немного, так что я перехватил его на последних сотнях метров. Забрал что-то, и вдвоём мы уже пришли на «ноль», где нас ждала большая кружка кипятка, заботливо подготовленная местными жителями.

Оказалось, что это группа эвакуации пятого взвода. А точнее, её техническая часть – водители. Два мужика сильно в возрасте, один так и вовсе уже к деду стремительно приближался. Разглядеть нормально и запомнить не смог – дело под тентом из какой-то то ли порезанной плёнки, то ли раскрытой плащ-палатки происходило. И за исключением быстро потухшей горелки, источников света особо и не было. Мы с Шаломом не курили, а вот мужики периодически подсвечивали свои потёртые лица зажигалками, после чего на фоне чёрных силуэтов маячили красные огоньки, привлекавшие взор. Дыма особо не было, потому что мы почти на улице сидели. Как я понял, водители и не помышляли об улучшении своих жилищных условий, а потому спали прямо на голой земле, прикрытые натянутой «крышой» да сложенными в полуметровые стенки ящиками.

Начались обычные истории за жили-были, кто, откуда и куда. Время текло медленно. Пришли мы чуть позже 11 вечера, так что ждать вроде недолго оставалось. Если командир приедет ровно в полночь. Если…

Из интересных тем я помню только то, что спросил у них: а чего это «буханку» не глушите? Оказалось, в машине то ли отсутствовал, то ли был безнадёжно сломан аккумулятор. Отчего её не глушили никогда, только бензин подливали. Эх, трудяга-«буханочка». Сколько на себе эта малышка раненых вывезла и жизней спасла, вы даже представить не можете. Гораздо меньше, чем привезла еды, воды, ящиков с боеприпасами. Но, думается мне, людские жизни таки потяжелее всех этих грузов будут. Поэтому «буханка» на СВО была самым главным и распространённым транспортом в прифронтовой зоне. Пока эфпэвэшки не разлетались, конечно. А до тех пор только гражданские пикапы да «буханки». Военный транспорт для других очень важных задач предназначен. Всякие «Тигры» и прочие «мотолыги»[59] близко к ЛБС пускать нельзя. Хоть с последними и попроще в этом вопросе. А ну как по ним стрелять начнут, нехорошо. И уж тем более выдавать броню каким-то наёмникам было совсем не с руки. Так что контора возила патроны, воду, еду, людей, снаряды преимущественно на двух моделях УАЗа: «Патриот» в варианте пикапа да вечная «буханка». Настолько вечная, что кавычки для «буханки» совсем не к месту.

Командир взвода не приехал ни в полночь, ни в час ночи. И когда уже все разговоры были пережёваны, выпито по восемь кружек чая и кофе и меня наконец начало клонить в сон, прибыло ожидаемое начальство. А именно к полтретьему ночи. На чём? Правильно – на «буханке», на чём же ещё! Мы с Шаломом полезли в машину, где под тусклой лампочкой сели за оборудованный столик. Вообще первый и последний раз видел такой салон в «буханке». КШМ[60] своеобразная.

Напротив нас сидел мужик с абсолютно неестественным серым лицом. Как будто маску на робота натянули, а мышцы добавить забыли. Абсолютно пустые, как будто серые глаза выдавали в нём пожёванного и тёртого человека, живущего без понимания, что существует завтрашний день. Да и вообще, что есть такая штука, как день или ночь. Или что вокруг него находятся другие люди. Почему-то сразу стало понятно, что это жёсткий и беспринципный командир. Сразу скажу – первое впечатление оказалось обманчивым лишь частично. Когда он начал говорить, мимика сразу выдала смертельно уставшего, перегруженного обязанностями человека. И это моментально его оживило. Наваждение чего-то искусственного и безразличного испарилось. Но вот глаза… Там было что-то ещё, помимо глубочайшей усталости, что-то неправильное.

Звали его, допустим, Фландерс. И к моменту нашего разговора, по его собственным словам, он не спал уже третьи сутки подряд. В это очень легко верилось, как вы уже поняли. Комвзвода с ходу предложил нам чего-то горячего попить и принялся объяснять план действий на ночь, а скорее уже на утро.

Его штурмовики должны были вскоре прыгать в ту самую посадку, до которой мы не дошли с напарником пару дней назад, когда забирали дрон на нейтралке. Сделать это надо было до наступления утра, прежде чем взойдёт солнце. Фландерс долго объяснял, периодически возвращаясь к одному и тому же, повторяя всё по три раза. В тот момент он являлся буквальным олицетворением усталости без преувеличений. Когда он наконец закончил говорить, Шалом задал давно волновавший меня вопрос: а мы-то тут при чём? Не видно ж ни хрена, чем мы могли помочь?

Оказалось, что этот момент продумали задолго до нас и без мнения других артиллеристов, очевидно. Потому что мы должны были залезть в соседнюю посадку, идущую параллельно той, в которую заходили штурма из пятого взвода. Достать бинокль и корректировать огонь артиллерии визуально. Для понимания нелепости данной задачи нужно иметь в виду несколько моментов:

1. Если выстрел ложится за целевой посадкой, то дать точную корректуру невозможно, потому что разрыв банально не видно за деревьями.

2. Даже очень светлой ночью понять на дистанции, насколько далеко от тебя лёг снаряд, очень тяжело. Для этого надо находиться на хотя бы небольшом возвышении над местностью.

3. Выше мы забраться не могли, потому что верхушки лысых посадок после боёв местами просвечивали насквозь. И найти листву в сильно пострадавшей зелёнке было ничуть не легче, чем наводить артиллерию практически глазами на дистанции в километр.

4. Именно такое расстояние разделяло «соседние» посадки. 900 метров, если быть совсем точным.

5. Ну и самая главная причина. О которой позднее.

Впрочем, ничего подобного мы Фландерсу выкладывать не стали. Мне кажется, он сам понимал, что из данной затеи особо каши сварить не получится. Так что, в очередной раз всё проговорив, мы с напарником попрощались с командиром взвода и вышли из машины. Закинули на себя обратно всё снаряжение, ничего не оставив на месте. Потому что после работы должны были вернуться к себе на укреп. И в три часа ночи двинули по указанным координатам.

Ещё одна изюминка нашего сомнительного предприятия была в том, что посадка, в которую мы должны были зайти с напарником, находилась в ведении соседнего пятого штурмового отряда. А время-то позднее, шариться никому нельзя вне своих нор, стреляют постовые сразу и без предупреждения. Вообще хорошее правило в конторе было – сначала стреляй, потом спрашивай. Но конкретно в тот раз это обещало нам с Шаломом очередные ненужные приключения. Конечно, нам заранее объяснили, как и с кем связаться из соседей, чтобы людей в посадке предупредили и гостей не постреляли. Но пока мы шли, чего-то нам не отвечал никто. Что с приближением к целевой посадке настораживало всё больше.

Часам к четырём мы в полнейшей тишине, не встречая ни одного человека, пришли к перекрёстку зелёнки, откуда на север отделялся нужный нам отросток. И вот тут наконец-то, хоть и не с первого раза, нам по радио ответил ответственный за координацию человек сонным голосом. Сказал, что сейчас предупредит своих, а мы пока можем заходить в посадку. После чего пропал со связи. Буквально пропал, не отвечал больше. Мы подождали ещё минут пять, но ответственное заспанное лицо куда-то делось бесповоротно. Делать нечего, сказал же, что предупредил. Так что мы с напарником очень аккуратно двинулись вперёд, на каждый шорох перед нами реагируя первым словом в общеизвестном пароле. Там было что-то такое с Краснодаром связанное. А именно пара из слов «Краснодар – Луганск». Вот только где пароль, а где отзыв, я позабыл. Кричать громко было не с руки, потому что мы не знали, насколько далеко на север по зелёнке располагались наши позиции, а где начинались окопы противника. Так что мы робко проговаривали части пароля в сплетение теней перед нами, ожидая в любой момент чего-то плохого. Но лучше бы, конечно, чтобы кто-нибудь из наших отозвался. Потому мы специально разговаривали друг с другом почти не переставая, повышая голос тем сильнее, чем глубже заходили в посадку.

Увы, но никто так и не отозвался. Либо пацаны с пятого отряда находились сильно дальше, либо очень уж серьёзно соблюдали режим ночной тишины. Так что мы прошли, может, метров сто, с каждым шагом ощутимо замедляясь. После чего свернули на первый же попавшийся опорник, тянувшийся с западной стороны посадки. Ночь к тому времени стала более настоящей, поубавив яркость луны наползавшими облаками. Зелень вокруг уже чуток пугала своими причудливыми корявыми тенями, сучьями, обрывками мусора на перебитых ветках. Помнится, во времена моей юности вышла одна российская игра про застывший в полярных льдах ледокол. Там игроку в процессе прохождения часть сюжета подавалась в виде легенды про Данко. И вот был в той легенде старый глухой лес. Очень старый и страшный, которому люди не особо-то нравились, судя по всему. С чёрными, тянущимися к путникам корявыми ветвями, корнями, корягами. Которые норовили оплести незваных гостей, как только у тех потухнет огонь, освещающий дорогу. Легенда в игре подавалась под весьма атмосферные иллюстрации того чёрного леса, которые оживляли его, превращали в одушевлённого участника истории. Делали не просто локацией, но действующим лицом легенды. Именно эти иллюстрации пришли мне в голову, когда мы продирались сквозь посадку, петляя меж цепляющимся кустарником по ещё не хоженным тропинкам. Я почти ощущал, как осенняя зелень вокруг таковой быть переставала, постепенно перекидываясь во что-то серое, мёртвое и голодное.

Потому, когда мы вышли к брошенному опорнику, я буквально почувствовал некое облегчение. Перед глазами раскинулось синеватое пустое поле без единого деревца. Стена из хищных сучьев осталась где-то позади, сразу же став обычной побитой войной посадкой. Без всех этих ваших чудящихся голодных деревьев. Наверняка чудящихся.

Я спустился вслед за напарником в траншею со следами прошедших здесь боёв. Побитый бруствер, обрывки армейского мусора, гильзы, патроны, вскрытые ящики из-под БК, банки из-под пайков. И пара трупов чуть дальше по окопу, метрах в пяти от места, где мы встали. Но не это привлекло наше внимание. Мы своими глазами увидели бесполезность нашего мероприятия в тех условиях, в которые нас поставили указания командиров. Поле, разделяющее нашу зелёнку и ту, в которой должен был проходить штурм, было отнюдь не плоским. Но представляло собой типичный в этой местности пологий холм пара-тройка-пятёрка метров в высоту, чей хребет проходил с севера на юг примерно посередине. Отчего мы с напарником могли наблюдать только верхушки деревьев соседней посадки. То есть даже при огромном желании и остром зрении корректировать огонь было невозможно. О чём тут же было доложено ответственным людям.

Но нам сказали, что и так сойдёт. Если что, штурмовики сами огонь запросят и подведут взрывы поточнее. Вот тут я совсем забил болт на задачу, потому что стало очевидно, что мы тут вообще не нужны. Так что я взял у Шалома спальник и сел на какой-то ящик чуть дальше по окопу, облокотившись на упавшее бревно, перегородившее траншею. Напарник остался стоять с биноклем на пустом ящике из-под БК, смотря на верхушки деревьев. Я же, завернувшись в спальник, моментально уснул.

Где-то через полчаса проснулся, сам не знаю отчего. Шалом находился на своём месте с биноклем в руках. Небо над головой потемнело ещё сильнее, но где-то на востоке уже начинало потихоньку сереть. Время было в районе полпятого утра, а вокруг стояла полнейшая тишина. Наша общая мысль о том, что никакого штурма не будет и нас дёрнули зря в двойном или даже тройном объёме, повисла между мной и напарником как нечто осязаемое и оформившееся. Так что я, чуть взбодрённый коротким сном, пошёл собирать вещи и готовиться выдвигаться обратно. Вернувшись к месту сна, я взял смятый комок спальника и увидел вероятную причину своего спонтанного пробуждения.

Прямо за бревном, на которое я опирался, пока спал, лежал обгоревший мертвец в вэсэушных обносках. Судя по вытянутой позе и скрюченным чёрным рукам с лохмотьями горелой формы, его убило близким разрывом и откинуло по окопу. Я повернул голову, чтобы удостовериться в том, что удобный спуск в траншею, где на ящике стоял напарник, представлял собой воронку от прилёта. Причём чего-то крупного – в траншею провалилось пару метров одной из стенок. Не знаю почему, но в голову пришла мысль, что мёртвый вэсэушник стоял примерно там же, где и Шалом стоит сейчас.

Повезло, что ночи уже были весьма холодными. И лежащие на дневной жаре тела убитых людей, источающие едкую и ни с чем не сравнимую вонь мертвечины, к вечеру потихоньку подмерзали. Так что, проходя мимо или находясь очень близко от такого места в тёмное время суток, ты мог даже и не заметить мертвецов. Я привычно кинул взгляд на ноги, где должны были находиться «таланы». Но их там не обнаружил, так что полностью потерял интерес к мертвецу.

Украинская обувь, широко представленная небезызвестными на фронте здоровенными берцами от фирмы «Talan», очень высоко ценилась всем окопным людом, что проводил основную часть своего времени на ЛБС. Удобные, прочные, влагостойкие, с твёрдой и толстой подошвой, тёплые в холод и дышащие в жару. Для ваших ног – это было лучшее массовое решение, что можно было найти на передке. Помимо всего вышеперечисленного, такие ботинки могли спасти ступню, если их владелец наступал на «лепесток»[61] по неосмотрительности. С двумя такими штурмами я общался лично. Правда, один, скорее всего, на неразорвавшуюся гранату наступил, но это уже детали. У обоих ушибы суставов и синяки, но сами ноги целые. Так что за трофейной обувью шла настоящая охота, потому что в нашей армии ничего подобного во вменяемых количествах не было. Случаев, когда мне попадались обутые вэсэушники в любом состоянии, можно пересчитать по пальцам одной руки старого фрезеровщика.

Сразу скажу, что до конца командировки я трофейную обувь себе так и не раздобуду. Бесхозные «таланы» я видел всего лишь пару раз, но либо сгоревшие, либо разорванные настолько, что их невозможно было использовать. Вообще с этими берцами история выходила как с трофейным оружием – стволы с той стороны тоже подметались подчистую. Но с вооружением всё воспринималось как-то более привычно. Ну не оставлять же «калаши» и уж тем более натовские винтовки лежать в грязи, их всегда можно использовать вместо выданных. Да и сдавать трофеи необходимо было. Со штурмовых взводов спрашивали этот момент после зачистки позиций противника. А с берцами таких указаний не было, как ни странно. Что не мешало им исчезать с мест боёв быстрее, чем брошенное вооружение. Оттого половина наших штурмовиков, особенно из тех, кто пережил первые две недели, ходили если не с трофейным оружием, то уж точно в украинской обуви.

Время приближалось к пяти утра. Серость вокруг уверенно окрашивалась в бодрые оранжево-жёлтые рассветные оттенки. Шалом вышел по радейке на пятый взвод и убедился в том, о чём мы с ним думали крайние полчаса, – штурм отменили. А значит, всё это красивое и интересное путешествие в мир чудесных ночей и стрёмных посадок прошло абсолютно зря. Ведь впереди нас ждал яркий, а судя по хорошей стабильной погоде без ветра и облаков, ещё и полноценный рабочий день. Который нам с напарником предстояло вывозить в не очень бодром состоянии, мягко говоря.

Так что мы собрались да недовольные потопали обратно. Ни сна, ни работы – дурдом. К счастью, такое бывало крайне редко. По крайней мере со мной и с людьми вокруг меня. Всё же в конторе подход к выполнению задач был на совершенно ином уровне, чем в других военных организациях. От людей требовали очень многого, и требовали очень жёстко. Но при этом давали все ресурсы, которыми компания располагала. Это было видно, это работало в среднем хорошо, это привело к взятию Бахмута в итоге, как все прекрасно знают. Не заваливание противника трупами просто потому, что с момента изобретения пулемёта это невозможно физически. Но использование всего доступного вооружения для продавливания обороны. Из-за такого подхода «дурные» задачи с бесполезными похождениями и поездками не могли появляться массово.

С этого момента мы переходим к моему крайнему периоду пребывания на отрадовском укрепе. Каких-то значимых событий и связанных с ними переживаний, на которые до этого кое-как опиралось повествование, в оставшиеся дни не случится. Но тут акцент нужно сделать на переживаниях, потому что истории сами по себе никуда не денутся. Просто я окаменел чуток, как ни странно. Потому всё дальнейшее пережёвывал и усваивал уже сильно полегче. Работа в конторе осенью 22-го года не подразумевала спокойную и скучную жизнь на передке. Так что данный «водяной» абзац скорее как… Хм… Водораздел для перехода к последней главе данной книжечки. Извините, более плавного и красивого я не придумал.