Живёте вы в деревне. Не у бабули, с ежедневными огородами, заботой о живности, холодной водой из колодца. А на войне, с периодическими выходами артиллерии рядом с вами или неподалёку, жужжащими дронами, пусками ПТУРов. Снующими там и тут сослуживцами с оружием в руках. В остальном мало что меняется. Те же куры, бегающие по дворам. Брошенные покосившиеся дома, чьих владельцев помнят только самые старые жители. Которых осталось немного – основная масса деревенских уехала отсюда давно. А неделю назад, после того как пал укреп на той стороне долины, подались подальше и остальные. Либо вы их специально отселили, что уже детали. И вот весь ты такой деревенский житель со спокойной душой выходишь с раннего утреца на крыльцо чаю или кофе попить. В одних трусах и тапочках. Перед тобой открывается вид на соседние дома. А чуть выше их, вдали,– та сторона долины, где по окопам укрепрайона лазают невидимые отсюда «те самые» вагнера. Из-за которых часть вашего подразделения запятисотилось[48] ещё в Бахмуте, когда люди узнали, против кого их посылают воевать. Но конкретно здесь вы по ним не стреляете, и они по деревне тоже. Только окраины обрабатывают. Всем удобно и спокойно. Ну в рамках войны на передке, конечно.

Но это утро было особенным. Ты только поднёс дымящуюся чашку ко рту, как взгляд натыкается на людей в немного другом снаряжении, чем обычно ты привык видеть. Они заняли дома по другой стороне улицы, и прямо сейчас один из них смотрел на тебя через прицел своего автомата. Что ты чувствуешь в этот момент? Наверняка искреннее удивление и непринятие ситуации. Ведь противник отсюда далеко, в нескольких километрах. И между вами долина и несколько оборонительных точек с заминированными подходами. То, что происходило, не могло происходить в принципе. А значит, то твои товарищи примеряют трофейное снаряжение зачем-то. Стало быть, всё в порядке. Всего лишь какой-то идиот дурачится, тыча автоматом в своих.

Бой в Отрадовке начался в районе пяти-шести утра. Но не так, как это бывает в фильмах, – резкой какофонией выстрелов и взрывов. Нет, всё случилось очень плавно и, как это парадоксально ни прозвучит, очень даже по-военному обыденно.

Первой жертвой с нашей стороны стал один немолодой мужичок. Когда одна из последних групп вылезала из оврага и перебегала в окоп у кладбища, один из стрелков в этом окопе, видать, не выдержал напряжения обстановки, и у него сдали нервы. Либо по радейке не предупредили, или ещё что случилось – не очень понятно было тогда и тем более сейчас. С испугу он дал очередь в сторону очередных подходящих людей. А у другого, выскочившего из оврага немолодого мужичка от звука просвистевших у головы пуль не выдержало сердце. Сначала думали, срезало очередью, но нет. Ни одного пулевого на теле не нашли. Мужик просто упал замертво от страха, бывает такое. У противника же первым погиб тот самый «деревенский житель», вышедший с утра на крыльцо с чашкой чего-то там в руках, одетый в одно исподнее. Успел он удивиться или нет – то неизвестно. Но вряд ли, скосили его почти сразу. Стрельба начиналась достаточно стабильная. Все, кому надо, должны были проснуться. Но почему-то не проснулись. А зря. Раздолбайство (в самом широком смысле) на войне убивает почаще и сильно побольше автомата Калашникова, например.

Я не зря написал про неприятие ситуации, что не ожидаешь увидеть солдат противника в соседнем доме по своей улице. Я сейчас немного забегу вперёд, но, думается мне, ничего криминального – противник организует подобие нормальной контратаки только часам к пяти-шести вечера. До этого же времени в деревне у ВСУ творился полнейший хаос. Чем наши парни и пользовались, растекаясь по крайней юго-восточной улице Отрадовки, занимая дома один за другим. Всё ещё не встречая организованного сопротивления. Настолько быстро и плавно, что Гамми не успевал отмечать продвижение на карте. На тот момент на него было страшно смотреть. Из штаба отряда по радейке давили так, что слово поперёк или что-то не то вставить было невозможно. Настолько все были ошеломлены продвижением. Потому что даже по самому лучшему варианту пацаны должны были занять всего несколько домов по улице. Допустим, с точки К11 по К13 (я сейчас уже не помню ни букву, ни цифры, но для повествования это некритично). А сидели уже с К9 по К20. И в штабе метались от «не рыпайтесь дальше» до «если я чего-то не вижу, следовательно, этого нет». А значит, ещё один дом занимался, а за ним ещё и ещё.

Ярчайшая картина того утра, связанная с не ожидавшим такого захода противником и сумасшедшим продвижением, случилась почти сразу, как парни заняли самый первый дом. Через пару минут из одного из погребов в соседних дворах вывели восьмерых полураздетых пленных. Очевидно, ещё сонных и не успевших вкинуть хотя бы броню и схватиться за автоматы. Всё это мы видели своими глазами вместе с напарником. Я в то утро впервые получил нестандартную для себя задачу – поднять дрон в воздух не для работы по противнику, но для отслеживания продвижения нашей пехоты. Потому что по ходу боя выходило, что взвод прошёл значительно дальше, чем докладывали по радейке. В штабе этот момент решили прояснить, так что нас погнали снимать наших же штурмовиков.

Так вот, на видео было прекрасно видно, как из подвала выгоняют полураздетых, в одних штанах, пленных и тут же кладут на землю. Собирают всех в кучу. Мы доложили об этом и полетели дальше снимать, что творится на улице. Ну а пленные… Трое сразу же «попытались бежать». Потому до первого занятого дома (который стал спонтанным местом сбора штурмовиков) дошло пятеро. В последующие неполные полчаса их допросили и самого ценного отправили на узел. По радейке сказали, что пленный с информацией скоро будет доставлен. Гамми, конечно, уточнил: «А почему пленный, а не пленные»? На что ему никто ничего вразумительного не ответил. Да он особо и не настаивал, все и так всё прекрасно поняли.

Молодого светловолосого пацана с внешностью школьника привели через пару часов. Видок у него был помятый, но не в плане физического воздействия, а скорее морального. Позднее, когда мы будем сидеть в глубоком тылу и ждать отправки домой, этот момент прояснится. Потому что один из штурмовиков, принимавших непосредственное участие в тех событиях, расскажет, что происходило в том доме. И что этот пленный блондинчик наблюдал. Так что да, неудивительно, почему у него на лице в тот день на узле было шоковое выражение. Не такое, как в мелодраматичных фильмах с женщинами или новомодные кринжовые реакции подростков на «неправильный» шмот. Нет, самый настоящий шок, густо замешанный со страхом.

Он рассказал и показал ВСЁ. За десять минут пацан дал расклад в альпине по большей части Отрадовки и даже по некоторым объектам в окрестностях Бахмута. Где и как его мобилизовали. Где находился военкомат или пункт ТЦК, куда их привезли обмундироваться. Где они обучались, квартировали. Если суммировать – сдал вообще все расположения, какие знал. В самой Отрадовке показал огневые позиции артиллерии и точки расположения личного состава. Забегая немного вперёд – многое подтвердилось, правда не всё было актуальным. Но оно и неудивительно. Было бы странным со стороны противника оставлять миномётный расчёт в деревне, частично занятой нашей пехотой.

Выжил тот «школьник» тогда, походу. Его сначала отправили в ПВД на ТЭС, где он пару дней поработал уборщиком/прачкой/грузчиком. После чего за ним приехали представители отдела СБ. Как мне сказали, попал он в СИЗО к другим военнопленным. Так что, может, обменяли, а может, и до сих пор там сидит. Если первый вариант, то погиб, скорее всего. Их же, обменянных, обратно на фронт пихают. Ну а во втором варианте, может, и жив, катит на пайке казённой.

Кстати, именно он внёс ясность в ходе расспросов на узле связи, почему у наших штурмовиков получилось зайти в деревню без боя. Оказалось, что за кладбище и окопы вокруг отвечало отделение каких-то заряженных вэсэушников в классной форме. С ночными прицелами, коллиматорами и прочими атрибутами «модников» либо конкретных спецов. Обитали крутые рэксы в том самом блиндаже под деревом, куда Квейк по нашей наводке вогнал термобар незадолго до начала штурма. В этот момент я и напарник преисполнились, так сказать. По всему выходило, что конкретно в данном случае из-за нашей работы ночью не произошло того, что должно было произойти. Ведь эти заряженные обитатели блиндажа со своими тепловизорами наверняка бы увидели толпу людей и завязали бы бой. А на самом деле не дали бы выйти из долины, наведя артиллерию. Ведь, напомню, с их позиции посадка просматривалась просто прекрасно. И не только посадка, но и вся окружающая местность. В том числе самые удобные овраги, по которым на них могли из долины выползти наши. Скорее всего, именно поэтому за весь сектор отвечало всего одно отделение.

Со слов пленного выходило, что после того, как в блиндаж прилетела ракета, которая выжгла всех его обитателей, подход через долину оказался открыт. На вопрос, почему в деревне никто ничего не узнал про гибель спецназёров и не принял меры, «школьник» ответил сразу и так просто, что все поверили. Потому что идиотизма и безалаберности на войне хватает так же, как и в мирной жизни. «Они сами по себе жили, с нами не общались вообще. Типа отдельно были, крутые».

Забегу настолько сильно вперёд, что об этом вы тут не прочитаете. Через год, будучи в одной небезызвестной ЧВК, предоставляющей свою крышу для любого желающего сформировать батальон, я столкнулся с похожим подходом к организации боевой работы. Когда на ЛБС находится множество разных подразделений со своими начальничками, командирчиками, штабиками. Все там очень важные, боевитые и крутые полководцы. Загоняют личный состав в окопы, а сами сидят по тёплым креслам в кабинетиках в Луганске и требуют организовать трансляцию с третьего «мавика», чтоб картинка была. Но вы не подумайте, не для работы – БК-то нет, да и зачем он нужен на тихом участке для одного миномёта. Чей расчёт не знает даже, как хранить пороха, потому что их этому не научили за ненадобностью. Цель-то в том, чтоб перед таким же крутым начальничком из сме(ш)жного подразделения похвастаться. Показать картинку. Я так понимаю, у командирчиков это способ обозначить мощь своего ума, вот и соревнуются. Получается, что они все без исключения очень важные, вумные и крутые, каждый со своим штабиком и трансляциями. А все мы знаем, что среди таких альфачей быстро начинают кипеть гормоны и выплескивать наружу начальничковое эго. Вопросы взаимодействия подразделений или хотя бы радиообмена в такой обстановке мало кого интересуют. Вокруг же одни не очень умные люди (тут мат). А лично я – самый классный и важный Д’Артаньян. Вот и получалось, что связь была только на низовом уровне по инициативе людей на местах. И то не со всеми и не всегда.

Так что я рассказу пленного тогда ещё удивился, как противник может профукать обстановку, допустив взятие части деревни фактически с ходу. А позднее, уже насмотревшись на то же самое у нас, удивляться перестал. Вот так моя с напарником наблюдательность, суммированная с пофигизмом противника, принесла неплохие такие плоды. Ну и ещё немного удачи, конечно же. Или провидения. Для тех, кому такое нравится.

Ну а мы с вами вернёмся к Отрадовке. Основная часть взвода растекалась по домам на улице, зачищая помещения и проверяя каждый угол (увы, не так, как следовало бы). Браззер и ещё пара человек выводили пленных из подвала, что было заснято нашим дроном и отправлено на первый канал. Противник пребывал в полнейшем шоке от непонимания или неприятия обстановки. У нас на узле связи все были на конкретном таком адреналине, немного эйфории даже. Которая продлилась недолго.

Один из пулемётчиков среди штурмовиков – здоровенный лоб с позывным Медведь – выставил свой ПК в окно занятого дома посреди улицы, контролируя подход с севера, с центра деревни. Откуда должны были начать переть проснувшиеся вэсэушники. Потому что по всем правилам, которым «кашников» учили старые конторские волки, на каждый прорыв следовала контратака. Медведь был типичным стереотипным деревенским парнем, который попал в учреждение за пьяную драку с летальным исходом. Короче, по терминологии четвёртого канала или злопыхателей конторы с соей в голове – рецидивист-убийца. Что в то утро он подтвердил, дождавшись перебегающего через дорогу солдата противника. Которого тут же срезал короткой очередью, но не насмерть. Раненый остался лежать посреди улицы и голосить так, что перекрикивал выстрелы вокруг. Здесь случился очередной показатель того, что враг вообще не понимал, что происходит. По всему выходило, что всполошённый гарнизон бежал к домам на окраине, ожидая лезущую из долины пехоту противника. Потому что почти сразу к раненому на дороге подбежали ещё трое с западной стороны улицы. Зачем – мы не узнаем уже никогда, потому что Медведь выпустил щедрую очередь, которой хватило на всех четверых.

Через несколько минут, когда в дом приведут пленных, Медведь с Браззером пойдут в тот подвал, откуда достали полураздетых сонных хлопцев. Проверить, остался ли кто. С ними пойдёт ещё один человек с позывным, например, Сидиром. И в том подвале случится абсолютно непонятная история, рассказанная разными людьми по-разному. Её итог – Браззер и Медведь погибнут, а Сидиром, который почему-то не стал спускаться с ними, не получит ни единой царапины. Об этой истории – позднее, когда я от разных участников узнаю про неё подробнее. Потому что я придерживаюсь одной конкретной версии тех событий у подвала, которая вам станет ясной со временем.

Гибель командира почти не сказалась на управлении боем, но обозлила остальных пацанов. Собственно, потому с большой группой полуголых обитателей подвала случилось то, что случилось. Вообще в тот день пленных больше не было. Сдаваться после смерти командира никто не предлагал, а «синие» белых флагов не выкидывали. Да и наши поступать стали так, как и надо при зачистке населённого пункта, – сначала в любое помещение летят гранаты, а только потом, с прострелами в каждый тёмный угол, заходят люди.

Неразбериха в деревне дошла до того, что штурмовики автоматным огнём почти в упор застрелили расчёт ПТРК противника, который выбежал к станку, замаскированному в одном из дворов. Зачистили несколько домов, уничтожая всех обитателей десятками гранат. Естественно, пошли и первые потери. Кого-то убивал огрызающийся стрелковкой враг. Кого-то накрыло проснувшейся артиллерией, начавшей работать по кладбищу. Кто-то – Браззер с Медведем. Начинался типичный военный крововорот.

В частности, для меня и Ремарка. Ещё недавно мы с людьми сидели на ТЭС и пили чаи, подгоняли экипировку, шутили, общались, ели. А в тот момент, когда начался бой и пошли доклады, – как обухом по голове ударило. Сначала Браззер, с которым мы очень хорошо общались, за ним остальные. Тогда мне казалось, что пацаны гибнут пачками, настолько часто по радейке проскакивала цифра 200 рядом с чьим-то позывным. Да и трёхсотые радости не вызывали, как ни странно. Всё это шло единым потоком, смазывалось в одну непрерывную мерзкую и очень тяжёлую новость. Крововорот как он есть.

Потом понесли раненых. Самого первого мужика я запомнил. По учреждению его особо не знал, да и на ТЭС почти не общались, позывной не помню. Взрослый был, лет пятидесяти, плюс-минус. Волосы чёрные, прям насыщенно-чёрные. Обычный мужик. На узел его принесли на носилках, с замотанными ногами и рукой. На лице, наполовину закрытом повязкой, почти застыло выражение непрекращающейся боли. Все бинты были обильно пропитаны красной кровью, жирные кляксы которой плотно растеклись по белому. Он еле говорил что-то бессвязное, находясь в промедольном тёплом и густом киселе. При всём при том чётко просил закурить и вроде бы даже целой рукой пытался смолить сигарету. Он недолго пролежал на узле; парни из эвакуации передохнули и понесли его дальше.

Но такой был не один. Кто-то приходил своими ногами, но мало, кого-то несли на носилках, но ещё меньше. Всё это вместе давало впечатление, что в деревне всех уже перебили либо ранили и парни оттуда уйти не могут. Забегу вперёд – мне так только казалось. Да, я не участвовал в первом в моей жизни крововороте, но получилось так, что пропустил его через себя. Зачем-то взял это чуждое, тяжёлое переживание и ходил с ним до вечера. Ремарка тоже хорошо пришибло, его лицо я запомнил. Он просился с узла в деревню, пацанам помочь, но Гамми его не пускал, да и остальные тоже.

Вообще время пролетело моментально. Вот вроде бы снимаем начало захода, как выводят пленных из подвала. Вот – привели «школьника», его опрос. Потом навалилось всё и сразу, как будто разом. И летали вроде, и куда-то корректировали даже, что-то смотрели. Но в целом я из того дня запомнил только начало – ещё бы, ошеломительный успех. И на этом контрасте последующий бой рубанул так, что на всю жизнь картина перед глазами (к сожалению, одна из многих). Мой персональный момент, когда война показала себя. При всём при этом день прошёл будто часа за три.

Оттого наступающий вечер я встретил с некоторым недоумением. Заходящее солнце уже сменило цветовой фильтр на оранжево-розовый, местами из-за облаков переходящий в красный. Начал накрапывать лёгкий дождь. Всего лишь грибной, потому пока ещё можно было работать. Но всё равно нужно было возвращать дрон – в осадки нам летать запрещалось, потому что «птичек» было ограниченное количество. Вода заливала камеру, отчего ни работать было невозможно, ни нормально дрон вернуть. Из-за того, что себя не найти без камеры. Спутники и вся навигация на войне не работали. Только глаза и понимание, где находится дрон в данный момент.

И я уже повернул с северной окраины деревни обратно, когда произошло финальное адреналиновое событие того короткого дня. Тяжёлый рёв двигателя услышали сначала в деревне и сообщили об этом по рации. Но почти сразу приближающийся грохот металла уловили все, кто находился на укрепе. Густой звук танкового мотора с чем-то спутать тяжело. Потому сомнений в том, что в деревню кто-то едет на броне, не было никаких. И кстати, так я узнал, что подъезжающую бронетехнику слышно сильно издалека.

Естественно, тут же поступила команда найти, что это такое едет, куда и зачем. Что было весьма затруднительно. Зарядки на дроне оставалось чуть больше половины, а это пять минут полёта плюс посадка. Обычно с Отрадовки мы возвращались на 30 % – как раз хватало на обратную дорогу, с небольшим запасом на всякий пожарный случай. Короче, у меня было минуты три, чтобы найти приближающийся танчик. Или БМП/что-то похожее. После чего, пока поменяю батарейку и взлечу заново, вернусь к деревне сквозь продолжающийся дождик, можно было пропустить технику. А с каждой секундой у всех крепло предчувствие, что это не БМП десант везёт на выгрузку или пополнение, а по души наших штурмовиков движется ожидаемая с утра контратака.

Тут случился мой первый серьёзный промах с профессиональной точки зрения как оператора БПЛА. Вместо того чтобы осматривать дорогу из центра деревни, от небезызвестной отрадовской кафешки, и двигаясь дальше на север, на отдаление, я начал зачем-то смотреть с полей на подъезде к Отрадовке. Казалось, что техника ещё далеко. Но звук приближался, а я ничего не видел, отчего задёргал камерой и это частично выправило ситуацию. Потому что бодро едущий Т-72 или что-то подобное я спалил на центральной улице меж домами и деревьями уже на подъезде к кафешке с севера.

О чём тут же доложил и продолжил смотреть, так как мне кое-что показалось. Вы не представляете, что в этот момент началось по радиосвязи, но я этого не успел услышать. Потому что мне не показалось. За первым танком ехало что-то ещё. Сначала я увидел БМП, что напарник тут же выкинул в эфир, но на следующем просвете меж деревьями я чётко разобрал на корпусе башню с пушкой. В деревню въехало два танка.

Вместо паники или какой-то оторопи во мне проснулся азарт. На нашем канале в штабе, видимо, заглушили всех остальных, чтобы только нас принимать. Потому что Шалом в прямом эфире транслировал поток моих непрекращающихся докладов, так как адреналин нормально мне вкатил при виде танчиков. Тараторил я почти не переставая. И видимо, всё по делу говорил, раз не перебивали и не уточняли ничего.

– …Это не БМП! К кафешке с севера подъезжают два танка. Два танка! – При этом тишина воцарилась и на узле связи (мне так показалось), а воздух вокруг меня словно сгустился. Незабываемое ощущение. – Первый танк сворачивает на перекрёстке. Гамми! Скажи нашим, чтоб готовились, до поворота улицы метров тридцать. Так, первый танк повернул башню, готовится стрелять на юг. Предупредите пацанов!..

В это время Витя Долгий, он же Тесла, находился в одном из занятых домов с другими типами из своего отделения. Он всё слышал по радио и понимал, что тяжеляк[49] не успевает и от танков им придётся отбиваться своими силами.

– Чё, будешь выходить? – обратился он к гранатомётчику.

– А чего поделать-то, – ответил ему старый бородатый таджик с сединой в бороде. И поднялся с пола, буднично отряхнув штаны.

– Давай ты слева от дома, ближе к огородам. – При этом сам Тесла покрепче застегнул болтающуюся каску. – А я тут, во дворе постою.

Дед коротко кивнул и, подхватив свой РПГ-7, двинулся на выход. С трубой он обращался так, будто ещё во времена Афгана советские колонны накрывал. Его не раз на эту тему подкалывали, но он только отшучивался и молчал. Так что неизвестно – может, действительно ещё тогда ураганил? Увы, этого мы уже не узнаем. Он погибнет в Отрадовке немного позднее.

Тесла же взял одну из одноразок[50], сложенных в кучу у стены, и пошёл вслед за старым гранатомётчиком. Из всего дома они двое, кто не потерял голову от надвигающегося лязга гусениц и дрожащего воздуха, разрываемого злым танковым дизелем. Не поприжимались к стенам в надежде на укрытие, но сделали то, что необходимо, – вышли отбиваться. Потому что танковый снаряд – это не граната и не миномётная мина. Деревенский дом разобрать до фундамента какому-нибудь Т-72 – вопрос пары минут и дюжины выстрелов.

На крыльце они разминулись, разошедшись по разные стороны от дома. Витя встал в полный рост, расставив ноги так, чтобы было удобнее стрелять, и принялся ждать выезжающий танчик. То был его момент истины…

С каждой прошедшей секундой тугой узел внутри моей груди закручивался всё сильнее. Лёгкие дозы адреналина ощущались физически, разбавляя густоту вокруг меня яркими вспышками. Воздух же, ставший плотным и почти осязаемым, норовил разорваться с первым танковым выстрелом. Люди вокруг меня пропали, растворились в этой густоте. Я уже не слышал напарника, стоявшего рядом на радейке и повторяющего мои слова в эфир. Знал, что рядом и никуда не делся. Но в то же время его будто не было. Я уж не говорю про остальных обитателей узла связи. Остались только экран, заполонившие всё вокруг рёв мотора и скрежет гусениц да момент выстрела танковой пушки. Который как будто бы уже случился, но почему-то его ещё не было видно и слышно. До прямого выезда на улицу переднему танку оставалось десять метров. Момент, отделяющий чью-то жизнь от небытия, появился передо мной во всей своей отвратительной «красоте». Смерть показала лицо. Блик от наточенной косы зайчиком отразился на экране пульта, бросившись мне в глаза.

Громкий сухой хлопок откуда-то справа обрушил сгустившуюся вокруг меня персональную тишину. Я сразу почувствовал свежесть летнего дождя, запах сырой земли, дуновение лёгкого ветра, тепло от заходящего солнца на лице. Глаза впились в изображение на пульте, но я не видел того, что должен был увидеть, – стрелял не танчик. Момент торжества старухи с косой испарился, как наваждение воспалённого высокой температурой мозга.

ПТУР Квейка врезался в метре от левой гусеницы ведущей машины, подняв в воздух небольшой столб быстро опавшей земли. Вы не поверите, да и я сначала не поверил, но этого хватило с головой – танк остановился, чтобы через пару секунд начать сдавать назад, не сделав ни единого выстрела.

– Сдают назад оба! – обрадованно, пережёвывая потоки хлынувшего адреналина, почти кричал я. – Уходят!

– Зашибись, – где-то позади меня облегчённо выдохнул Шалом.

Возможно, при этом он ещё и вытер пот со лба. Пусть будет так, это очень художественно и в тему того момента. Я вот бы точно вытер, если бы не стоял взвинченный и не пялил в экран.

– Отлично. – Впервые я чётко услышал ответ от Лешего по радиосвязи. – Продолжайте наблюдать за ними, нужно узнать, куда вернутся.

Тут меня отпустило окончательно. Как-то сразу навалились усталость и неприятная мразотность где-то глубоко. Танки-то я как проигранный[51] пропустил. Потому что не разглядеть таких громадин на дороге, даже среди деревьев и домов, постараться надо. Но мне за это в дальнейшем никто не высказывал ничего. Так что переваривал этот провал я своими силами.

Квейк спас. И меня, и пацанов. Хоть и промазал, но спас.

Работа продолжалась уже в более спокойной обстановке. Я оставался в воздухе и следил за вражеской бронетехникой, бодро и деловито катившей прочь от перекрёстка на север, подальше от нашей пехоты. Дальше было скучно. Штурмовики противника не стали лезть на улицу, после того как этого не стали делать танкисты. Я же успел слетать на перезарядку и вернуться, не потеряв танчики из виду. Они уходили далеко на запад по посадкам вдоль полей, поднимая за собой столбы дыма (видать, там дождик уже закончился). Тогда я по радейке доложил, назвав пока ещё ничего не значащее название деревни, где скрылись танки, – Андреевка.

Солнце уже совсем зашло, и новых взлётов в тот день больше не было. После попытки контратаки танчиками боевые действия в деревне сошли на нет. Противник делал непонятно что, наши же закреплялись в занятой зоне, выставляя посты, растяжки и мины. Дальнейшего продвижения на тот момент не планировалось, так что дали добро минировать всё подряд в любых неразумных количествах.

Вскоре к нам заглянул Квейк с вечными шальными глазами. Только на этот раз он ещё и какой-то взъерошенный был, как будто не отпустило до сих пор. Начали делиться впечатлениями.

– А ты чё промазал-то?

– Да как про эти танки сказали, там в эфире такое очко началось, даже представить не можете! Мне из радейки все, от взводного до командира отряда, сказали про мою нетрадиционную ориентацию, что так медленно навожу. Ну так и получилось, что в одной руке радейка, на которую отвечал, а в другой – ручки прицела.

– Так зачем слушал-то? Надо было рядом кинуть и не отвечать.

– В следующий раз так и сделаю! А то из-за этого и промазал…

В следующий раз…

В целом за первый день больше ничего запоминающегося не происходило. Наши растеклись почти по всей улице, плотно заняв юго-восточную часть деревни. Противник так и не одуплил, что происходит, не сумев организовать вразумительные контрмеры или хотя бы навести артиллерию и начать обстреливать наглых вагнеров. Но танки, конечно, всех напугали изрядно. Что было бы, выйди они на огневую и начни стрелять по домам, – да поубивало бы всех, чего там представлять. А вэсэушники зашли бы после обстрела и добили оставшихся контуженых людей, отбив юго-восток деревни обратно.

Надо сказать, что это был единственный случай в моей практике, когда я видел два танчика в одном месте и так близко на ЛБС. Видать, под Отрадовкой стоял какой-то пiдроздел, где у противника всё в порядке с техникой было. Потому что осенью 22-го танки у ВСУ не особо часто встречались. Много война повыбивала к тому моменту, налутанное с Харьковского спидрана ещё не попало в войска (мы, кстати, про него ещё не знали, а ведь это всё в те же дни происходило, даже чуть раньше). Натовская же бронетехника начнёт пребывать в незалэжную в товарных количествах сильно позднее. Так что те два танка для многих стали неожиданностью.

Короче, вечер и ночь после сумасшедшего дня обещали быть томными и спокойными. Собственно, так и случилось. Артиллерия не работала вовсе ни наша, ни противника. Ночных контратак пехотой не предпринималось. Зайцы в полях фишки не беспокоили, никто особо не стрелял. Обычная спокойная военная ночь. Которую враг использовал для анализа ситуации и перегруппировки, по всей видимости.