Эмерик тяжело, прерывисто выдохнул, пытаясь взять под контроль рвущегося наружу зверя. Он навис надо мной, опираясь руками о подлокотники моего кресла, заключая меня в клетку из своего тела. В его глазах полыхало собственническое, хищное пламя.

— Честь? — рокочуще переспросил он, глядя мне прямо в глаза. Его голос вибрировал от сдерживаемой мощи. — Мой сын потерял право называться мужчиной и отцом в тот день, когда отправил тебя сюда на верную смерть. Рейнард никогда не узнает об этом ребенке.

Я замерла, не веря своим ушам. Дыхание перехватило.

— Вы... вы не расскажете ему? — недоверчиво прошептала я.

Эмерик медленно поднял руку и властно, но неожиданно бережно стер большим пальцем слезинку, сорвавшуюся с моих ресниц.

— Я не отдам ни тебя, ни этого ребенка Рейнарду, Аделина, — жестко, с пугающей убежденностью произнес он, и каждое его слово впечатывалось в мое сознание. — С этой минуты вы находитесь под моей личной защитой. И если мой сын или кто-либо другой попытается к вам прикоснуться, я лично сожгу его дотла.

Слова лорда Эмерика прозвучали не как пустая клятва, а как нерушимый, высеченный в камне закон. Я смотрела в его глаза, пытаясь найти в них хоть каплю лжи, скрытого мотива или привычной драконьей надменности. Но там была лишь стальная решимость и... облегчение? Словно невидимая стена, стоявшая между нами, наконец рухнула, позволив ему действовать открыто.

Прежде чем я успела что-то сказать, он плавно выпрямился, подхватил меня на руки — так легко, будто я ничего не весила, — и понес вверх по лестнице.

— Я могу идти сама, — слабо возмутилась я, хотя моя голова безвольно упала ему на плечо. От него исходило невероятное, ровное тепло, успокаивающее пульсирующую боль в пояснице.

— Можете. Но не будете, — коротко отозвался он.

Он донес меня до спальни, бережно опустил на кровать и лично проследил, чтобы служанка принесла самые теплые одеяла. В ту ночь Эмерик не ушел. Он сидел в кресле у окна до самого рассвета, охраняя мой сон, как цепной пес. Каждый раз, когда я приоткрывала глаза в полудреме, я видела его темный силуэт. И, к своему собственному удивлению, не чувствовала ни страха, ни возмущения. Только глубокий, давно забытый покой.

Спустя два дня после той бури я с удивлением наблюдала из окна, как Эмерик передает запечатанное сургучом письмо гонцу, и тот спешно покидает внутренний двор, направляясь к тракту. Лорд-дракон не уехал. Он остался в Северных пустошах.

Его властность никуда не исчезла, но теперь я ощущала ее совершенно иначе.

Это началось с мелочей. В тот вечер я засиделась в кабинете управляющего. Цифры в амбарной книге расплывались перед глазами, поясницу нещадно ломило, но я упрямо макала перо в чернильницу, пытаясь свести баланс за месяц.

Дверь открылась без стука. Я даже не вздрогнула, уже привыкнув к его тяжелым, размеренным шагам.

Эмерик молча подошел к столу и встал у меня за спиной. Я хотела сказать, что мне нужно еще минут десять, но не успела. Его большая горячая ладонь легла поверх моей руки, мягко, но непреклонно разжимая мои онемевшие пальцы. Он забрал перо, аккуратно опустил его в чернильницу, а второй рукой с глухим стуком захлопнул тяжелый гроссбух.

— Время отдыха, Аделина, — ровно произнес он.

Я вскинула голову, готовясь возмутиться. — Но я не закончила со счетами за лес... — Лес никуда не убежит до утра. А вы сейчас упадете лицом на эти самые счета.

В его голосе звучала сталь, но когда он подал мне руку, помогая подняться с жесткого стула, его движения были поразительно бережными. Раньше я бы вспылила. Теперь же — лишь устало выдохнула и, проигнорировав протянутую ладонь, сама пошла к выходу. Эмерик не стал настаивать, просто проводил меня в малую гостиную, где уже, как по волшебству, был накрыт стол.

На следующий день за ужином кухарка Марта с гордостью внесла в столовую блюдо с запеченным фазаном. От тяжелого запаха жареного мяса и чеснока мой желудок мгновенно скрутило. Я побледнела, судорожно прижав к губам салфетку, и отвернулась, пытаясь справиться с дурнотой.

Эмерик, сидевший во главе стола, отложил приборы. Его грозовой взгляд метнулся ко мне, затем к блюду.

— Унеси это, — резко приказал он служанке. — Немедленно.

— Но милорд, — растерялась Марта, — это же ваш любимый... — Я сказал, унеси. И открой окна.

Больше жареное мясо на нашем столе не появлялось. Зато на следующий вечер Оуэн внес в столовую корзину с отборными, налитыми соком южными персиками и свежей зеленью. Для Северных пустошей поздней осенью это было немыслимо — портальная доставка стоила баснословных денег. Но Эмерик даже не упомянул об этом. Он просто придвинул ко мне тарелку с легким куриным бульоном и молча наблюдал, как ко мне возвращается цвет лица.

Эта его постоянная, немая опека ломала мои внутренние барьеры надежнее любых клятв.

Как-то вечером мы сидели у камина. За окном завывал ледяной ветер, и по полу гостиной гуляли сквозняки. Я невольно поежилась, потирая предплечья сквозь рукава шерстяного платья.

Не успела я позвать служанку, чтобы попросить шаль, как Эмерик поднялся со своего кресла. Он снял с плеч свой собственный дорожный плед — тяжелый, из темной шерсти — и, подойдя ко мне, опустил его мне на плечи.

Плед был огромным, он почти полностью скрыл меня, укутав коконом чужого, обжигающего тепла. От ткани исходил запах терпкого мужского парфюма. Эмерик наклонился, властным, но заботливым жестом подтыкая края пледа так, чтобы мне нигде не поддувало. Его пальцы на секунду задержались на моих ключицах.

Я замерла, вдыхая его запах. В памяти невольно всплыл Рейнард. Если бы в комнате стало холодно, мой муж устроил бы скандал, отчитал бы прислугу и потребовал бы, чтобы согрелиего. Эмерик же просто решил проблему, отдав мне свое тепло, не требуя взамен ни восхищения, ни даже слов благодарности.

Он выпрямился и вернулся в свое кресло, снова открывая книгу, как ни в чем не бывало. А я сидела, укутанная в его плед, смотрела на его профиль, освещенный огнем камина, и с пугающей ясностью понимала: сопротивляться этому мужчине становится физически невозможно.

Чем дольше лорд Эмерик оставался в Северных пустошах, тем чаще я ловила себя на том, что наблюдаю за ним. И тем чаще в моей голове всплывали невольные сравнения.

Сначала это происходило неосознанно. В первые дни я искала в нем черты Рейнарда специально, чтобы подпитывать свою злость и держать дистанцию. Я видела тот же хищный разлет бровей, ту же линию подбородка, тот же цвет глаз.

Но чем больше времени мы проводили вместе, тем сильнее эта внешняя оболочка трещала по швам, обнажая пропасть между отцом и сыном.

Если Рейнард злился, об этом знал весь замок. Мой бывший муж швырял бокалы, срывал голос на слугах, упиваясь своей властью и безнаказанностью. Его гнев был истеричным, показным. Гнев Эмерика был тихим. Вчера, когда один из столичных плотников попытался сжульничать со сметой на дубовые балки, Эмерик не повысил голоса ни на полтона. Он просто посмотрел на мужчину так, что тот побледнел, вернул разницу до последней медной монеты и сам, без приказа, принялся переделывать работу. В этой тишине было в тысячу раз больше подлинной власти, чем в криках Рейнарда.

Я вспоминала руки своего мужа — ухоженные, с идеальным маникюром. Самым тяжелым, что они держали, была колода карт или бокал эльфийского вина. Рейнард брезговал прикасаться к чему-то грязному. А потом я смотрела на руки Эмерика, покрытые мелкими шрамами, когда он без малейших колебаний помогал конюху расчищать завалы после бури или проверял качество подков в кузне. Для лорда-дракона не существовало "черной работы", если она касалась благополучия его дома.

Рейнард использовал свою магию, чтобы пускать пыль в глаза на балах, создавая искрящиеся иллюзии, чтобы впечатлить очередную фаворитку. Его магия была обжигающей и эгоистичной. Магия Эмерика была похожа на тяжелый, непробиваемый щит. Она не сверкала, она согревала стены этого дома, успокаивала лошадей в грозу и, как я теперь знала, мягко поддерживала жизнь моего ребенка.

— Как? — однажды тихо прошептала я, стоя у окна своей спальни и глядя, как Эмерик во дворе разговаривает с бригадиром.

Северный ветер трепал его поседевшие волосы, он кутался в простой плащ, но при этом выглядел более величественно, чем Рейнард в парадном камзоле, расшитом золотом.

Как у такого мужчины мог вырасти настолько пустой, тщеславный и жестокий сын?

Раньше Эмерик обмолвился, что после смерти жены дал Рейнарду слишком много свободы и прощал ошибки, пытаясь компенсировать отсутствие материнской любви. Но теперь мне казалось, что дело было не только в воспитании. Они были слеплены из разного теста. В Рейнарде не было ни капли той фундаментальной, мужской надежности, которой был пропитан каждый жест его отца.

И чем отчетливее я это понимала, тем страшнее мне становилось от другой мысли. Я больше не видела в Эмерике свекра. Я видела в нем мужчину, которым Рейнард так и не смог стать. И этот мужчина с каждым днем занимал все больше места в моих мыслях, вытесняя оттуда не только прошлые обиды, но и здравый смысл.

Зима в пустошах наступила резко. В один из вечеров температура упала так стремительно, что даже новые рамы не спасали от ледяного дыхания севера.

Я сидела у камина в малой гостиной, пытаясь согреться, но холод шел изнутри. Ребенок сегодня был беспокойным. Он забирал так много сил, что у меня перед глазами плясали темные пятна, а тянущая боль в пояснице мешала даже нормально вдохнуть. Я прикрыла глаза, откинув голову на спинку кресла, и тихонько застонала, обхватив живот руками.

Дверь скрипнула. Я знала, что это он, даже не открывая глаз — по тяжелым, размеренным шагам, по едва уловимому запаху морозной свежести.

Эмерик оказался рядом мгновенно.

— Вам плохо, — это был не вопрос.

Он опустился на одно колено прямо передо мной, прямо на каменный пол, совершенно не заботясь о том, как это выглядит. Его большие руки легли поверх моих ледяных пальцев, сжимавших живот.

— Малыш... он забирает все тепло, — прошептала я, чувствуя, как дрожат губы.

— Пусти, — хрипло попросил Эмерик. Не приказал — именно попросил.

Я послушно разжала руки. Эмерик придвинулся ближе, оказавшись между моих колен, и бережно положил обе ладони на мой живот. Сквозь плотную шерсть платья мгновенно хлынула волна густого, вибрирующего тепла. Его магия была такой густой и надежной, что боль начала отступать уже через несколько секунд. Малыш внутри успокоился, словно узнав эту силу, и тихо замер, убаюканный ею.

Я с облегчением выдохнула и открыла глаза.

Эмерик не смотрел на мой живот. Он смотрел прямо на меня.

Он был так близко, что я могла разглядеть каждую серебристую нить в его темных волосах, каждую морщинку в уголках его глаз. В полумраке гостиной, освещенной только пляшущим пламенем камина, его взгляд казался невыносимо тяжелым, темным и... голодным. Но это был не тот поверхностный, жадный голод, с которым на меня смотрел Рейнард. Это была глубокая, сдерживаемая годами мужская потребность защищать и владеть.

Воздух между нами заискрил. Я забыла, как дышать. Мои руки, лишенные опоры, инстинктивно легли на его широкие плечи — просто чтобы не упасть, хотя я и так сидела.

Мышцы под тканью его рубашки напряглись, словно камень.

— Эмерик... — шепотом сорвалось с моих губ. Это прозвучало не как протест. Это прозвучало как капитуляция.

Его имя стало последней каплей.

Одна его рука медленно, словно давая мне время отстраниться, скользнула с моего живота на талию, притягивая меня чуть ближе к краю кресла. Вторая рука поднялась к моему лицу. Его шершавые, горячие пальцы зарылись в мои волосы на затылке, а большой палец властно очертил линию моей челюсти, заставляя чуть запрокинуть голову.

— Я больше не могу на это смотреть, — глухо, на грани рыка произнес он, глядя на мои приоткрытые губы. — Я не могу смотреть, как ты замерзаешь, и не иметь права тебя согреть.

Он не стал спрашивать разрешения. Но и не набросился на меня с грубостью завоевателя.

Эмерик подался вперед и накрыл мои губы своими.

Это было похоже на столкновение со стихией, но стихией, которая бережет тебя от разрушения. Его поцелуй был властным, уверенным, полным абсолютного контроля. Он целовал меня не как юнец, идущий на поводу у страсти, а как зрелый мужчина, который точно знает, чего хочет, и берет это с непоколебимой уверенностью.

Его губы были горячими, с легким привкусом крепкого чая и чего-то невероятно мужского, правильного. Рейнард целовал жадно, эгоистично, всегда требуя отклика. Поцелуй Эмерика был другим. Он отдавал. Он вливал в меня свое тепло, свою силу, свою нежность, полностью подчиняя себе каждый мой вдох.

От неожиданности я сначала замерла, широко распахнув глаза. Но когда его язык осторожно, но настойчиво провел по моей нижней губе, прося доступа, остатки моего сопротивления рассыпались в прах.

Я закрыла глаза и ответила. Мои пальцы судорожно сжались на его плечах.

Почувствовав мою уступку, Эмерик издал низкий, вибрирующий в груди звук, от которого по моему позвоночнику пробежала сладкая дрожь. Его хватка на моей талии стала крепче. Он углубил поцелуй, забирая мое дыхание, заставляя мир вокруг сузиться до размеров этой комнаты, и жара его тела.

Это длилось и вечность, и всего секунду.

Когда он медленно, нехотя оторвался от моих губ, мы оба тяжело дышали. Эмерик не отстранился. Он прижался лбом к моему лбу, закрыв глаза, и его грудь ходуном ходила от сбившегося пульса. Его пальцы все еще зарывались в мои волосы, удерживая меня так бережно, словно я была величайшей драгоценностью в этом мире.

— Ты сводишь меня с ума, Аделина, — хрипло выдохнул он, обдавая мои губы горячим дыханием. — С того самого дня, как я увидел тебя на этом крыльце, готовую защищать своего ребенка от всего света.

Я молчала, все еще чувствуя вкус его поцелуя, не в силах поверить, что мы только что перешли черту, возврата из-за которой больше не было.