Следующее утро встретило нас настоящей северной бурей. Небо прорвалось ледяным, хлестким ливнем, а ветер завывал так, что сотрясались новые рамы.

Я спустилась на первый этаж, кутаясь в плотную шаль. Оуэн и несколько слуг суетились в коридоре, пытаясь закрыть тяжелые входные двери, которые распахнуло очередным порывом ветра.

— Миледи! — крикнул Оуэн, перекрывая шум бури. — В конюшне сорвало ставню! Лошади бьются в стойлах от страха, а конюх не может справиться один!

Я, не раздумывая ни секунды, схватила с крючка мужской прорезиненный плащ, оставленный кем-то из строителей, и накинула его поверх платья.

— Я помогу ему!

— Аделина, стойте! — раздался сверху властный голос лорда Эмерика. Он стремительно спускался по лестнице, на ходу натягивая куртку. — Это не женское дело, вас снесет ветром.

— Это мои лошади и мой дом, милорд! — упрямо бросила я и, толкнув неподатливую дверь, шагнула в стену дождя.

Ледяная вода мгновенно ударила в лицо, ослепляя. Ветер рвал тяжелый плащ, путаясь в подоле шерстяного платья. Я с трудом пересекла двор, утопая в грязи, и ворвалась в конюшню. Внутри царил хаос: испуганные животные ржали, вставая на дыбы, а старый конюх тщетно пытался удержать бьющуюся на ветру тяжелую деревянную ставню, чтобы закрепить засов.

Я бросилась к нему, вцепившись в мокрое дерево побелевшими пальцами. Мы потянули вместе, но очередной порыв ветра едва не отшвырнул нас обоих назад.

И тут за моей спиной выросла темная скала.

Большие, горячие ладони легли прямо поверх моих, перехватывая край ставни. Меня обдало запахом терпкого мужского парфюма.

— Отпусти, — приказал Эмерик у самого моего уха. Его голос прозвучал низко, вибрируя какой-то звериной силой.

Я послушно разжала пальцы, тяжело дыша. Эмерик, даже не прибегая к магии, одним мощным рывком притянул непокорную створку к себе и с глухим стуком вогнал тяжелый железный засов на место. В конюшне сразу стало тише. Лошади, почувствовав присутствие сильного дракона, начали успокаиваться.

Я привалилась спиной к деревянной перегородке, пытаясь отдышаться. Мокрые пряди волос облепили лицо, подол плаща был перепачкан грязью.

Эмерик обернулся ко мне. Он был промокшим насквозь. Вода стекала по его лицу, темные волосы прилипли ко лбу, а дорогая куртка была безнадежно испорчена. Я инстинктивно приготовилась к вспышке гнева — Рейнард бы уже кричал на конюха и на меня, проклиная грязь и испорченную одежду.

Но Эмерик молчал. Он смотрел на меня сверху вниз, и его грудь тяжело вздымалась от физического напряжения.

В полумраке конюшни, под шум барабанящего по крыше дождя, расстояние между нами вдруг показалось ничтожно малым. Он сделал медленный шаг ко мне. Поднял руку. Его пальцы, горячие и мозолистые, осторожно, почти невесомо отвели мокрую прядь с моей щеки.

От этого простого прикосновения по моему телу пробежала дрожь, не имеющая ничего общего с холодом.

— Вы упрямы, как тысяча демонов, Аделина, — хрипло произнес он. В его глазах не было злости, только темное, затягивающее как омут пламя. — Вы могли пострадать.

— Я привыкла справляться сама, — мой голос предательски дрогнул. Я смотрела на его губы, осознавая, что стою непозволительно близко, но не могла заставить себя отстраниться.

— Я знаю, — он не убрал руку. Его большой палец едва ощутимо погладил мою скулу. — Но иногда позволять кому-то помочь — это не проявление слабости.

Воздух между нами стал таким плотным, что его, казалось, можно было резать ножом. В этот момент я не видела в нем ни лорда-дракона, ни свекра. Я видела мужчину, который бросился в бурю, чтобы защитить меня. Мужчину, рядом с которым я впервые за долгое время чувствовала себя в безопасности.

Он чуть склонил голову, его взгляд метнулся к моим губам. Я затаила дыхание, чувствуя, как внутри все сжимается от сладкого, пугающего предвкушения.

Но Эмерик был не юнцом, идущим на поводу у инстинктов. Он тяжело сглотнул, усилием воли закрыл глаза и отступил на шаг, разрывая это наваждение.

— Идемте в дом, — его голос снова стал ровным и сдержанным, хотя я видела, чего ему стоил этот контроль. — Вы продрогли, миледи. Вам нужно в тепло.

Обратный путь до крыльца мы преодолели почти вслепую, продираясь сквозь стену дождя. Эмерик шел на полшага позади, властно положив тяжелую ладонь мне на талию. Он не просто поддерживал меня — он физически заслонял меня своим телом от самых яростных порывов ветра, буквально направляя каждый мой шаг.

В холле нас встретили перепуганные слуги. И здесь, в суете и полумраке, я воочию увидела, почему лорда Эмерика боялись и уважали во всей столице. Ему не нужно было повышать голос или кричать, как это делал Рейнард, чтобы добиться повиновения.

— Горячую ванну для леди, немедленно, — жестко, не терпящим возражений тоном бросил он, едва за нами закрылась дверь. Его глубокий баритон мгновенно подавил панику среди прислуги. — Заварите согревающий отвар. И растопите камины в ее покоях и малой гостиной. Живее.

Слуги бросились врассыпную, подчиняясь этой первобытной, спокойной властности.

— Я сама могу отдавать приказы в своем доме, милорд, — попыталась возмутиться я, стуча зубами от холода. Мои пальцы, вцепившиеся в мокрый плащ, дрожали.

Эмерик медленно повернулся ко мне. С его волос капала вода, темная куртка потемнела от влаги, но он выглядел не жалким, а пугающе монументальным.

— Вы стоите в луже, Аделина, и дрожите так, что едва держитесь на ногах, — ровно произнес он, делая ко мне шаг. Его глаза потемнели, в них скользнула жесткая, собственническая нотка. — Идите наверх. Примите ванну. И пока вы не согреетесь, я не желаю слышать ни слова о вашей независимости. Это приказ, миледи.

Я открыла было рот, чтобы выдать колкий ответ, но под его тяжелым, непреклонным взглядом слова застряли в горле. В его властности не было попытки унизить меня или самоутвердиться. Это была концентрированная, абсолютная забота, облеченная в форму приказа. Драконий инстинкт защищать то, что он считает важным.

Молча кивнув, я развернулась и пошла к лестнице, чувствуя, как его взгляд прожигает мне спину до самой верхней ступеньки.

Горячая вода сняла напряжение с мышц, но не смогла унять странную дрожь внутри. Прикосновение его грубых пальцев к моей щеке все еще горело в памяти. Я злилась на себя за эту реакцию, за то, как быстро мое тело откликнулось на близость сильного мужчины. Но еще больше меня пугала та легкость, с которой я готова была подчиниться его приказам.

Тщательно вытершись, я надела одно из своих самых просторных шерстяных платьев цвета темного мха. Плотная ткань надежно скрывала мою уже слегка изменившуюся фигуру, а высокая талия не стесняла живот. Я придирчиво осмотрела себя в зеркало: бледная кожа, убранные в строгую косу волосы. Никаких следов слабости.

Я спустилась в малую гостиную только через час.

Эмерик уже был там. Он успел переодеться в сухую рубашку и темные брюки и теперь сидел в моем любимом кресле у камина. В одной руке он держал стакан с янтарной жидкостью, а его взгляд был устремлен на пляшущее пламя. Когда я вошла, он поднялся — плавное, полное скрытой силы движение.

— Сядьте, Аделина, — он указал на кресло напротив. Это снова прозвучало не как приглашение, а как факт, с которым не спорят.

Я не стала сопротивляться — тянущая боль в пояснице давала о себе знать. Опустившись на мягкие подушки, я притянула к себе чашку с горячим отваром, которую кто-то из слуг заботливо оставил на столике.

Эмерик сел обратно, но теперь его внимание было полностью приковано ко мне. Его взгляд медленно, почти осязаемо скользнул по моему лицу, по шее, скрытой глухим воротом платья, и ниже, задерживаясь на складках ткани. Я инстинктивно напряглась, вцепившись обеими руками в теплую чашку, молясь, чтобы он ничего не заметил.

— Вы поступили безрассудно, бросившись в конюшню, — нарушил он тишину. Его тон был низким, вкрадчивым, но за ним чувствовалась сталь.

— Я должна была защитить лошадей. Конюх не справлялся, а остальные были заняты домом.

— Вы могли погибнуть, — Эмерик чуть подался вперед, поставив свой стакан на стол с такой силой, что стекло звякнуло. В его глазах вспыхнул контролируемый гнев. — Тяжелая дубовая ставня, сорванная ветром, сломала бы вам кости, как сухие ветки. Вы хоть понимаете это?

— Я привыкла брать ответственность за то, что мне принадлежит, лорд Эмерик, — вздернула я подбородок, не желая уступать под его давлением. — Вы сами сказали, что я хозяйка этого места.

— Хозяйка не должна жертвовать собой ради конюшни, — отчеканил он, и его голос наполнился рокочущими, вибрирующими нотками, от которых по моей коже побежали мурашки. — Запомните это, Аделина. Пока я нахожусь на этих землях, вам не нужно бороться со стихией. Вы больше не должны тащить все на себе.

Я сглотнула, не в силах отвести от него взгляд. Властность, с которой он это произнес, обезоруживала. Он словно невидимой стеной отгораживал меня от всего мира, заявляя на меня свои права — не юридические, а первобытные, мужские.

— Почему вам так важно контролировать то, что я делаю? — тихо спросила я, и мой голос прозвучал почти надломленно. — Я не ваша ответственность. Я больше не принадлежу к вашей семье. Ваш сын ясно дал это понять.

Эмерик на мгновение прикрыл глаза, его челюсти сжались. Когда он снова посмотрел на меня, гнев ушел, уступив место чему-то гораздо более глубокому и опасному.

— Мой сын — идиот, который не разглядел алмаз, потому что привык к стекляшкам, — глухо ответил он. — А что касается меня... Вы ошибаетесь, Аделина, если думаете, что я делаю это из-за контракта о браке или долга чести.

Он не договорил, оставив фразу висеть в воздухе, густом от невысказанных слов. Но то, как он смотрел на меня в этот момент, сказало больше любых признаний.

Его слова повисли в густом, напоенном запахом трав и дыма воздухе. Я смотрела в его потемневшие глаза, чувствуя, как сердце сбивается с ритма. В этом признании не было романтической нежности — в нем была тяжелая, неотвратимая правда взрослого мужчины, который знает, чего хочет. И от этого становилось еще страшнее.

Я хотела ответить. Хотела сказать, что мне не нужна его защита, что я справлюсь сама, как справлялась все эти месяцы. Я даже сделала глубокий вдох, чтобы произнести это вслух...

Но слова так и не сорвались с губ.

Вместо этого комната внезапно накренилась. Воздух в легких будто превратился в раскаленный свинец, а низ живота скрутило резкой, тянущей болью — отголоском того безумного напряжения в конюшне и ледяного дождя.

Я судорожно выдохнула, пытаясь ухватиться за подлокотник. Фарфоровая чашка выскользнула из моих ослабевших пальцев и с жалобным звоном разлетелась вдребезги о каменную плиту у камина, расплескав горячий отвар.

— Аделина!

Эмерик оказался рядом быстрее, чем я успела осознать, что падаю. Его движения были неуловимо быстрыми, звериными. Сильные руки подхватили меня, не дав сползти с кресла. Одна его ладонь легла мне на спину, жестко фиксируя, а вторая обхватила ледяные пальцы.

— Тише, дыши, — приказал он, и его баритон, лишенный спокойствия, резанул по ушам. — Оуэн! Лекаря, живо!

— Не надо... лекаря, — прошептала я, чувствуя, как на лбу выступает холодная испарина. Я попыталась отстраниться, но его хватка была железной. — Просто... просто усталость. Отпустите.

— Прекрати упрямиться хотя бы сейчас, — рыкнул он, склоняясь надо мной. Его лицо оказалось в непозволительной близости, черты заострились от тревоги.

Желая привести меня в чувство, Эмерик сделал то, что инстинктивно делает любой сильный маг — он пустил по моим венам крошечный, согревающий импульс своей магии, чтобы стабилизировать мое состояние.

И это стало моей роковой ошибкой.

Его магия, горячая и мощная, скользнула в мое тело — и тут же столкнулась с другой магией. С крошечной, но уже отчетливой искрой драконьей крови, которая пульсировала внутри меня, защищаясь.

Эмерик замер, словно пораженный молнией.

Воздух в гостиной мгновенно стал тяжелым, потрескивающим от напряжения. Я видела, как расширились его зрачки, почти полностью поглотив серую радужку. Его рука, поддерживающая меня за талию, дрогнула и медленно, неумолимо скользнула вперед, на мой живот. Туда, где под плотными складками шерстяной ткани скрывалась неопровержимая правда. Его длинные пальцы легли на округлость, которую я так тщательно прятала, и замерли.

Время остановилось. Только шум бури за окном и бешеный стук моего собственного сердца.

— Что это? — его голос упал до зловещего, вибрирующего шепота, от которого задрожали стекла в окнах. В нем смешались абсолютный шок и зарождающаяся буря.

— Ничего, — я в панике вцепилась в его запястье, пытаясь оттолкнуть его руку, но с таким же успехом могла бы пытаться сдвинуть гранитную скалу. — Уберите руки, милорд!

— Ты носишь ребенка, — это был не вопрос. Констатация факта. Эмерик поднял на меня взгляд, в котором сейчас бушевал настоящий, первобытный шторм. — Ребенка с драконьей кровью.

— Нет! — отчаяние придало мне сил. Я оттолкнула его в грудь, вжимаясь в спинку кресла и инстинктивно закрывая живот руками. Слезы паники обожгли глаза. — Он только мой! Вы не заберете его! Вы не отдадите его Рейнарду, слышите?! Я лучше умру, чем позволю вашему сыну растить моего ребенка!

Я ожидала, что он начнет кричать. Ожидала, что он скажет о правах рода, о том, что наследник принадлежит семье.

Но Эмерик не сделал ничего из этого.

Его лицо исказила такая яростная, темная ненависть, что я невольно вздрогнула. Но эта ненависть была направлена не на меня.

— Этот ублюдок... — процедил он сквозь стиснутые зубы. От его фигуры начала расходиться волна ощутимого, обжигающего жара. — Он вышвырнул тебя в пустоши. В разрушенный дом. Зная...

— Он не знает! — выкрикнула я, перебивая его. — Никто не знает! И вы тоже промолчите, если в вас есть хоть капля чести!