Время перестало существовать.

Оно превратилось в густую, вязкую субстанцию,

измеряемую не часами, а мазками краски на холсте. Я рисовала. Я ушла в этот новый, подаренный мне мир с головой, пытаясь выплеснуть на белую поверхность все, что творилось у меня внутри. Я рисовала лес за окном. Но на моей картине он был неспокойным, темным, почти черным. Сосны изгибались, словно в агонии, их ветви тянулись к свинцовому небу, а между стволами прятались глубокие, пугающие тени. Это был не пейзаж. Это было состояние моей души.

Еду мне приносили молча. Я так же молча ее съедала. Я выполняла правила. Я была послушной пленницей. И эта покорность была частью моего нового плана. Плана, который зрел в моей голове, пока руки смешивали краски. Он больше не приходил. Но я чувствовала его присутствие. Незримый взгляд камеры, который я научилась игнорировать. Он наблюдает. Он думает, что сломил меня, что я приняла свою участь и нашла утешение в искусстве. Пусть думает.

Мой шанс появился на третий день.

Обед мне всегда приносил один и тот же молодой парень, не охранник. Скорее, кто-то из обслуги. Он всегда выглядел немного напуганным, старался не смотреть мне в глаза и как можно быстрее уйти. Он был моим единственным слабым звеном в этой безупречной системе.

Когда он вошел с подносом, я стояла у мольберта спиной к нему, делая вид, что полностью поглощена работой.

— Ваш обед, — пробормотал он, ставя поднос на столик.

Это был мой момент. Я резко развернулась, якобы случайно задев рукой стакан с водой для кистей, стоявший на краю тумбочки. Стакан полетел на пол и с громким звоном разлетелся на осколки. Вода растеклась по паркету. — Ой! Простите! Какая я неловкая! — воскликнула я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более естественно и растерянно.

Парень вздрогнул и бросился к луже.

— Ничего страшного, я сейчас все уберу! Только не наступите!

Он опустился на колени, пытаясь собрать крупные осколки. Он был отвлечен. Дверь была открыта.

Мое сердце заколотилось как бешеное. Сейчас или никогда.

Я не думала. Я просто действовала. Одним прыжком я обогнула его, выскочила из комнаты в коридор и бросилась бежать. Я не знала, куда. Просто вниз. Вниз по винтовой лестнице, к свободе, к входной двери, которую я видела, когда меня сюда привели.

— Стойте! Куда вы?! — раздался за спиной испуганный крик парня. Но я уже не слушала. Легкие горели, адреналин бил в уши. Вот она, лестница! Я летела по ступеням, перепрыгивая через две, рискуя сломать шею. Первый этаж. Огромная, холодная гостиная. Впереди, всего в двадцати метрах, массивные дубовые двери. Мой путь к спасению.

Я бежала, не оглядываясь. Я почти чувствовала на лице свежий ветер, запах свободы. Еще десять метров. Пять.

И тут из тени кабинета шагнула фигура.

Он. Аскольд.

Он не бежал. Он просто вышел мне наперерез, двигаясь с ленивой, хищной грацией. Время для меня замедлилось. Я видела его лицо — спокойное, без тени удивления. Только в серых глазах плескался холодный, яростный огонь. Он ждал этого. Он знал.

Я резко затормозила, ноги подкосились. Пути назад не было. Пути вперед — тоже. Я была в ловушке.

Он медленно подошел ко мне. Я попятилась, пока не уперлась спиной в холодную стену. Он остановился в шаге от меня, возвышаясь надо мной, как скала. — Глупая девочка, — произнес он тихо, но его голос резал хуже ножа. — Ты и правда думала, что сможешь убежать?

Я молчала, тяжело дыша, не в силах отвести взгляд от его ледяных глаз. Весь мой мир снова сжался до этого человека.

Он протянул руку и схватил меня за предплечье. Его пальцы были как стальной обруч. Он не причинял боли, но хватка была такой, что я поняла — сопротивление бесполезно. — Пойдем, — бросил он и потащил меня за собой. Не грубо, но неотвратимо. Я пыталась упираться, но это было все равно что пытаться сдвинуть гору. Он легко втащил меня вверх по лестнице, обратно в мою комнату. Тот парень испуганно жался к стене в коридоре, не смея поднять глаз. Аскольд втолкнул меня в комнату. Я споткнулась и едва не упала. Он вошел следом и остановился посреди комнаты. Его взгляд упал на мою незаконченную картину. Потом на кейс с красками. Не говоря ни слова, он подошел к мольберту. Взял кейс и захлопнул его. Затем он поднял сам мольберт вместе с холстом.

— Нет! — вырвалось у меня. — Не трогай! Пожалуйста!

Он посмотрел на меня так, будто я была пустым местом.

— Ты нарушила правила, Кристи, — сказал он своим ровным, безжалостным голосом. — Ты потеряла свои привилегии.

Он развернулся и вышел из комнаты, забрав с собой и мольберт, и краски. Все. Он забрал мой единственный глоток воздуха, мой единственный луч света. Дверь за ним закрылась. Щелкнул замок.

Я осталась одна. В пустой, тихой комнате. В своей клетке, которая только что стала намного меньше и темнее. Я сползла по стене на пол, обхватила колени руками и зарыдала. Это было самое жестокое наказание, которое он мог придумать. Он не ударил меня. Он просто отнял у меня душу.