Я стоял в своем кабинете, спиной к двери, и слушал. Я слышал ее отчаянный топот по лестнице. Слышал испуганный крик прислуги. Я не шевелился, давая ей иллюзию шанса, позволяя ее надежде разгореться до предела. Чем выше взлетишь, тем больнее падать. Я хотел, чтобы она усвоила этот урок раз и навсегда. Я вышел ей навстречу, когда до входной двери оставались считанные метры. Ее лицо. Сначала триумф, потом дикий ужас, когда она увидела меня. Этот момент стоил того, чтобы позволить ей добежать так далеко. Я видел, как в ее глазах рухнул мир. Идеально.

Ярость, холодная и острая, как осколок льда, вонзилась мне под ребра. В тот самый момент, когда мои люди рисковали жизнями, беря ее отца на горячей трассе, эта девчонка устроила цирк. Отвлекла меня. Создала хаос в моем доме, где все должно подчиняться идеальному порядку. Моему порядку. Я притащил ее наверх. Ее дрожь в моей руке была почти приятной. Это было осязаемое доказательство моей власти. Ее страх был моей наградой за ее глупость. Забрать краски было самым очевидным решением. Я дал — я забрал. Все просто. Это язык, который она должна была понять. Язык абсолютного контроля. Я видел, как погас свет в ее глазах, когда я выносил мольберт. И, к своему собственному отвращению, почувствовал укол чего-то похожего на сожаление. Я тут же задавил это чувство. Слабость непозволительная роскошь.

Я поставил мольберт с ее незаконченной картиной в дальний угол своего кабинета. Темный, изломанный лес. Она рисовала не пейзаж. Она рисовала меня. Мой мир. И, черт возьми, она была права. Мой телефон завибрировал. Звонил Демид.

Говори.

Все чисто, Аскольд Вячеславович. Обьект взят. Без шума и пыли, как вы приказали. Сейчас везем его на "базу". Будет готов к разговору через час. "База" — это заброшенный складской комплекс за городом, который я переоборудовал. Идеальное место для тихих, уединенных бесед, где никто не услышит криков. Отлично. Я выезжаю. Подготовьте "комнату".

Уже готово.

Я повесил трубку. Время действовать. Но прежде чем уйти, я подошел к монитору видеонаблюдения.

Она сидела на полу, съежившись в комок. Ее плечи сотрясались от беззвучных рыданий. Зрелище должно было принести мне удовлетворение. Она наказана. Она поняла. Но вместо этого я почувствовал глухое раздражение, направленное на самого себя.

Эта девчонка, Кристи, путает мне все карты. Она заставляет меня совершать нелогичные поступки — дарить дорогие краски. Она заставляет меня чувствовать то, чего я не должен укол совести. Она отвлекает меня от войны.

А война уже у ворот.

Я спустился в подземный гараж. Десятки роскошных автомобилей стояли под тусклым светом ламп. Я выбрал не броский "Бентли", а неприметный, но полностью бронированный черный "Мерседес S-класса". Сел за руль. Двигатель завелся с тихим, хищным рокотом.

Пока автоматические ворота открывали выезд, я подключил телефон к системе автомобиля и набрал номер.

Шилов слушает, — раздался в динамиках неприятный, скрипучий голос моего врага. Аркадий, это Черных, — сказал я ровно.

На том конце провода на несколько секунд повисла тишина.

Какая честь. Решил сдаться? — съязвил он.

Я звоню, чтобы дать тебе дружеский совет. Твоя новая шестерка, Ромашкин, сейчас у меня. И он очень хочет поговорить. Так что, если ты не хочешь, чтобы твои грязные делишки всплыли там, где не надо, я предлагаю тебе сделку.

Ты мне угрожаешь, Черных?

Я констатирую факты, Аркадий. У тебя есть 24 часа, чтобы убраться из моего города и забыть дорогу сюда. Иначе я скормлю твое имя федералам вместе с показаниями Ромашкина и всеми доказательствами. И поверь, у меня их хватит, чтобы ты до конца жизни шил варежки.

Время пошло.

Я сбросил вызов, не дожидаясь ответа.

Это был рискованный ход. Блеф. Но я знал Шилова. Он был труслив и больше всего на свете боялся потерять свои легальные бизнесы, которыми прикрывал криминал. Я дал ему шанс уйти без крови. Если он им не воспользуется, начнется настоящая бойня.

Машина вылетела на ночное шоссе. Я вдавил педаль газа в пол, и мощный автомобиль понес меня навстречу допросу, предательству и войне.

Но как бы быстро я ни ехал, я не мог убежать от образа девушки, плачущей на полу в запертой комнате. И от острого, как осколок стекла, понимания: главная война для меня только что началась. И велась она не с Шиловым, а с голубоглазой заложницей, которая умудрилась взять в плен меня самого.