Я ушел из зимнего сада, но ее образ остался со мной. Образ хрупкой девушки с кистью в руке, упрямо создающей жизнь на холсте посреди моего холодного, стерильного мира. Ее слова об орхидее, ее взгляд, ее едва уловимый аромат — все это стало моей новой броней. И моей новой целью. Я спустился в кабинет. Война ждала.

Я сидел за своим столом, и на экранах передо мной были две картинки, два моих мира.

Слева — тактическая карта города с движущимися точками моих людей, отслеживающих каждое перемещение Шилова. Справа — прямая трансляция с камеры в зимнем саду, где Кристина продолжала рисовать.

Она была так поглощена работой, что не замечала ничего вокруг. Она прикусывала губу, когда делала особенно тонкий мазок, хмурилась, подбирая цвет, и иногда отходила на пару шагов, чтобы оценить результат, склонив голову набок. И в эти моменты я чувствовал не просто желание или собственничество. Я чувствовал укол почти отцовской гордости. Я дал ей возможность творить. И она расцвела. Как та орхидея. Мой телефон завибрировал. Защищенный вызов. Демид. Я нажал на зеленую кнопку ответа.

Говори.

Он вышел на связь. Шилов. Хочет встретиться. Лично, — голос Демида был напряженным. — Говорит, у него есть информация, которая тебя заинтересует. Информация о Ромашкине. И о том, почему он на самом деле предал тебя. Мои пальцы сжались на подлокотнике кресла. Шилов шел ва-банк. Он проигрывал. Мои люди за последнюю неделю перекрыли ему все финансовые потоки, отжали два ключевых объекта. Он был как крыса, загнанная в угол. И сейчас он пытался сделать свой последний, отчаянный ход. Он блефует, — сказал я холодно. — Пытается выманить меня на открытое пространство. Возможно. Но он назвал место. Старый речной порт. Завтра в полночь. Один на один. Говорит, если придешь с подмогой, он просто исчезнет, а его люди сольют в сеть весь компромат, что у него есть. И на тебя, и на... прошлое ее отца.

Я замер. Он знал. Или делал вид, что знает. Он нащупал мое самое больное место. Эту проклятую тайну, которую я хранил, чтобы защитить ее.

Он упомянул ее? — мой голос стал ледяным.

Нет. Ни одного слова о ней. Только ее отца. Но намек понятен. Он бьет по самому ценному.

Я посмотрел на правый монитор. Кристина улыбнулась чему-то, наверное, удачному мазку. Эта чистая, светлая улыбка на фоне той грязи, которую пытался разворошить Шилов… Ярость обожгла меня изнутри. Он не имел права. Он не имел права даже думать о ней, произносить имя ее отца, пытаться использовать ее как пешку в нашей игре.

Хорошо, — сказал я. — Я приеду.

Босс, это ловушка! — воскликнул Демид.

Я знаю. И мы превратим его ловушку в его могилу. Слушай мой план, Демид. Ты возьмешь снайперов. Лучших. Расположишь их по периметру порта... Я начал отдавать приказы. Четкие, холодные, безжалостные. План был прост. Я пойду на встречу один, как он и хотел. Но весь порт будет под прицелом моих людей. Каждое окно, каждая крыша. Шилов придет не на переговоры. Он придет на собственную казнь.

Когда я закончил, я еще долго сидел в тишине. Я убью его. Я вырву из него всю информацию, а потом сотру его с лица земли. Чтобы он больше никогда не смог даже тенью коснуться ее мира. Я встал. Мне нужно было ее увидеть. Не на экране. Вживую. Мне нужно было взять с собой ее образ, ее запах, ее свет в ту темную, кровавую ночь, которая меня ждала. Я поднялся в зимний сад. Она как раз заканчивала, протирала кисти. Картина стояла на мольберте. Она была почти готова. И она была прекрасна. Белая орхидея на темном фоне, тянущаяся к невидимому источнику света. Это была она. Это были мы.

Она увидела меня и улыбнулась. Устало, но искренне.

— Почти все, — сказала она.

Я подошел и встал рядом, глядя на холст.

Она живая, — сказал я.

Я просто помогла ей, — она посмотрела на меня, и ее взгляд был серьезным. — Спасибо, что разрешил... все это.

Я ничего не ответил. Я просто протянул руку и убрал с ее щеки едва заметный мазок белой краски. Мои пальцы задержались на ее коже на долю секунды дольше необходимого. Она не отстранилась. Она просто смотрела на меня, и в ее глазах я видел зарождающееся доверие. Мне нужно уехать, Кристи, — сказал я. — Ненадолго.

Это... опасно? — спросила она шепотом.

— Не для меня, — ответил я. — Просто оставайся в доме. И закончи свою картину. Я хочу увидеть ее, когда вернусь. Это было обещание. Я вернусь. Я всегда буду к ней возвращаться. Я ушел, не оборачиваясь. Я спускался по лестнице, и на моих пальцах оставался слабый запах скипидара и ее кожи. А впереди меня ждала ночь, в которой будет пахнуть порохом и кровью. И я был готов. Потому что теперь я знал, за что сражаюсь. Не за империю. А за маленькую художницу и ее упрямый белый цветок.