Его поцелуй на моей руке горел всю ночь. Это было не требовательное, собственническое прикосновение, а нечто иное — клятва, обещание. "Мы с тобой начнем строить мир". Эти слова эхом звучали в моей голове, пугая и пьяня одновременно. Что это за мир, построенный на руинах моей прошлой жизни? И кем я буду в этом мире? Утром я проснулась с ясным решением. Он бросил мне вызов. "Найди в нем жизнь, Кристи". И я его приняла.

Я вышла из своей комнаты, теперь уже без страха и трепета. Дом встретил меня тишиной, но она больше не казалась зловещей. Она была спокойной. Я прошла мимо библиотеки, мимо его закрытого кабинета и спустилась в зимний сад.

Моя орхидея. Я подошла к ней. Она выглядела чуть лучше. Вода, которую я дала ей, и пробивающийся сквозь стеклянный купол утренний свет сделали свое дело. Один из бутонов, казавшийся совсем засохшим, слегка приоткрылся.

"Найди жизнь". Вот она. Прямо передо мной.

Я вернулась в комнату, взяла свой мольберт, холст и ящик с красками. Я перенесла все это в зимний сад. Анна, которая как раз проходила мимо, замерла на секунду, посмотрела на меня своим непроницаемым взглядом, но ничего не сказала. Она просто кивнула и пошла дальше. Правила изменились. Я больше не была затворницей. Я установила мольберт напротив цветка. Я не хотела рисовать тьму. Я не хотела рисовать боль. Я хотела нарисовать этот хрупкий, упрямый прорыв к свету. Я выдавила на палитру белила, неаполитанскую желтую, кадмий лимонный, изумрудную зелень. Чистые, светлые цвета.

Я работала несколько часов, полностью погрузившись в процесс. Я ловила игру света на восковых лепестках, тончайшие переходы оттенков, дрожание воздуха вокруг хрупкого стебля. Впервые за долгое время я чувствовала не боль и ненависть, а то, ради чего жила раньше — радость творчества. Я была не пленницей. Я была художницей. И этот огромный, холодный дом был моей мастерской. Я не слышала, как он вошел. Я почувствовала. Воздух изменился, стал плотнее. Я обернулась.

Аскольд стоял в дверях зимнего сада, одетый в простой черный кашемировый свитер и брюки. Он просто стоял и смотрел. Не на меня. На то, как я работаю. Я замерла, с кистью в руке. Мое сердце пропустило удар. Старый страх на мгновение вернулся.

Но он не стал подходить. Он медленно прошел к дальней стене и прислонился к ней, скрестив руки на груди. Он дал мне пространство. Он наблюдал. И я, сделав над собой усилие, продолжила работать. Я рисовала, чувствуя на себе его взгляд. Это было странно. Интимно. Словно он видел не только, как я смешиваю краски, но и то, что происходит у меня в душе. Когда я сделала паузу, чтобы оценить работу, он заговорил.

— Свет хорошо ложится, — сказал он тихо.

Я вздрогнула от неожиданности. Я не ожидала, что он разбирается в этом. — Я ждала полуденного солнца, — ответила я, не поворачиваясь. — Оно дает самые мягкие тени.

— Караваджо предпочитал резкие, контрастные тени. Драму, — продолжил он. Я обернулась и посмотрела на него.

— Я видела у вас в библиотеке его альбом.

Уголок его губ чуть дрогнул. Улыбка. Настоящая, едва заметная, но от этого еще более ценная.

— Он был гением. И бунтарем. Писал святых с лиц шлюх и бродяг. Он видел божественное в самом низком. И не боялся это показывать.

Мы говорили об искусстве. В этом холодном зимнем саду, в доме бандита, мы говорили о живописи. И я видела перед собой не монстра. Я видела умного, глубокого, образованного мужчину с безупречным вкусом и трагическим взглядом на мир.

— Эта орхидея, — я кивнула на цветок, — она тоже бунтарь. Она не захотела умирать. Он оттолкнулся от стены и медленно подошел ко мне. Он остановился за моей спиной, глядя на холст.

— Благодаря тебе, Кристи, — его голос был тихим, почти интимным. — Ты дала ей шанс. Я чувствовала его тепло за своей спиной. Я чувствовала его запах. И я не хотела, чтобы он уходил. Мое тело, предав мой разум, тянулось к нему.

Я... я просто полила ее, — прошептала я.

Ты сделала больше, — он наклонился, и его губы почти коснулись моего уха. — Ты показала мне, что здесь еще может быть жизнь.

Он не стал меня целовать. Он не стал меня обнимать. Он просто постоял так еще несколько секунд, а потом выпрямился.

Я обернулась и посмотрела на него.

— Я видела у вас в библиотеке его альбом.

Уголок его губ чуть дрогнул. Улыбка. Настоящая, едва заметная, но от этого еще более ценная.

— Он был гением. И бунтарем. Писал святых с лиц шлюх и бродяг. Он видел божественное в самом низком. И не боялся это показывать.

Мы говорили об искусстве. В этом холодном зимнем саду, в доме бандита, мы говорили о живописи. И я видела перед собой не монстра. Я видела умного, глубокого, образованного мужчину с безупречным вкусом и трагическим взглядом на мир.

— Эта орхидея, — я кивнула на цветок, — она тоже бунтарь. Она не захотела умирать. Он оттолкнулся от стены и медленно подошел ко мне. Он остановился за моей спиной, глядя на холст.

— Благодаря тебе, Кристи, — его голос был тихим, почти интимным. — Ты дала ей шанс. Я чувствовала его тепло за своей спиной. Я чувствовала его запах. И я не хотела, чтобы он уходил. Мое тело, предав мой разум, тянулось к нему.

Я... я просто полила ее, — прошептала я.

Ты сделала больше, — он наклонился, и его губы почти коснулись моего уха. — Ты показала мне, что здесь еще может быть жизнь.

Он не стал меня целовать. Он не стал меня обнимать. Он просто постоял так еще несколько секунд, а потом выпрямился.

— Продолжай, — сказал он уже своим обычным властным тоном, но в нем слышались новые нотки. — Я хочу увидеть ее законченной.

Он развернулся и ушел, оставив меня одну. Мои ноги дрожали. Сердце колотилось так, что было больно дышать. Он не просто разрешил мне рисовать. Он вдохновлял меня. Он понимал меня. И это было страшнее и слаще всего, что я испытывала в своей жизни. Я посмотрела на свой холст. На белую, упрямую орхидею. И поняла, что рисую не просто цветок. Я рисую портрет нашей зарождающейся, невозможной, хрупкой надежды.