Я наблюдал за ней весь вечер. С того самого момента, как она несмело шагнула за порог своей комнаты. Я сидел в своем кабинете, и на одном из мониторов была она. Призрак, скользящий по моему огромному, пустому дому. Мои люди были проинструктированы. Не вмешиваться. Просто наблюдать. Я дал ей свободу в пределах крепости, и я хотел видеть, что она будет с ней делать. Она могла бы искать выход. Изучать расположение охраны, искать слабые места. Это было бы логично. Этого я ожидал.

Но она сделала не это.

Она пошла в библиотеку. В мое самое личное пространство, в мой храм. Я смотрел, как она, затаив дыхание, прикасается к корешкам моих книг. Как она смотрит на альбомы по искусству. Она не искала оружие или ключ. Она искала меня. Она пыталась понять, кто я такой. И эта ее тихая, интеллектуальная смелость возбуждала гораздо сильнее, чем любой физический бунт.

А потом она пошла в зимний сад. И полила мою умирающую орхидею. Этот момент я прокручивал в голове снова и снова. Этот простой, бессмысленный, и в то же время наполненный глубочайшим смыслом жест. Все в этом доме было подчинено моей воле, моей силе, моей власти. Все, кроме нее. Она была единственным живым ростком в моем стерильном, мертвом мире. И она, увидев что-то умирающее, не отвернулась. Она попыталась это спасти. Она не сбежала. Она вернулась в свою комнату до моего приезда. Умная девочка. Она поняла, что это был тест. И она прошла его.

Когда я вернулся домой после очередной встречи, где мы с Демидом планировали финальный удар по империи Шилова, я не пошел в кабинет. Я поднялся на второй этаж. Я прошел по коридору, которым шла она. Я вошел в библиотеку. В воздухе все еще витал едва уловимый аромат ее шампуня. Она была здесь. Она оставила свой след в моем святилище. И это ощущалось... правильно.

Она дала мне больше, чем просто ночь покоя. Она дала мне надежду. На то, что даже в моей выжженной душе что-то еще может зацвести. Как та орхидея. Я должен был пойти к ней.

Я открыл дверь ее комнаты без стука. Она сидела в кресле у окна и смотрела на ночной сад. Она не вздрогнула. Она просто медленно повернула голову и посмотрела на меня. Спокойно. Изучающе. И в ее глазах больше не было льда. Он растаял, оставив после себя глубокие, темные озера, в которых я был готов утонуть.

Я подошел и остановился рядом. Молчание не было гнетущим. Оно было... уютным. Ты полила цветок, — сказал я. Это было не вопросом.

Он умирал, — просто ответила она, не отводя взгляда.

В этом коротком диалоге было все. Она видела умирающее во мне, в моем доме, в моей жизни. И она не отвернулась. Она протянула руку.

Я сел на пол у ее ног, прислонившись спиной к ее креслу. Я не хотел нависать над ней. Я

хотел быть рядом. На одном уровне.

— Спасибо, — сказал я тихо.

Я почувствовал, как она напряглась.

За что? — ее голос был удивленным.

За прошлую ночь. И за цветок.

Я взял ее руку, лежавшую на подлокотнике. Она не отдернула ее. Ее пальцы были прохладными, и я осторожно сжал их в своей ладони.

— Война почти закончилась, Кристина, — сказал я, глядя в темноту за окном. — Скоро все будет тихо.

— И что тогда? — спросила она, и я услышал в ее голосе страх. Страх не за себя. А за нас. За то, что будет с нами, когда внешний враг исчезнет.

— А тогда, — я повернул голову и посмотрел на нее снизу вверх, — мы с тобой начнем строить мир. Наш мир. Здесь.

Я видел в ее глазах смятение, неверие, но и крошечную искорку надежды. Она не знала, что я уже принял решение. Я никогда ее не отпущу. Но ее клетка больше никогда не будет состоять из четырех стен. Ее клеткой будет весь мой мир. И я сделаю все, чтобы однажды она сама не захотела из нее улетать. — Я хочу, чтобы ты рисовала, — сказал я. — Не мою тьму. А то, что видишь сейчас. Этот сад. Эти книги. Этот дом. Найди в нем жизнь, Кристи. Как ты нашла ее в том цветке. Я поднес ее руку к своим губам и легко коснулся тыльной стороны ладони. Это был не поцелуй собственника. Это было обещание. Обещание, что я сделаю все, чтобы в этом доме, в моей жизни, и в ее душе, снова расцвели цветы.