Я нес ее картину в свой кабинет, как несут раненого товарища с поля боя. Холст был тяжелым. Не от веса красок и дерева. Он был тяжел от ее боли. От ее ненависти. От той уродливой, пронзительной правды, которую она выплеснула на него.

Я поставил картину на свободный мольберт, который давно пылился в углу. Поставил так, чтобы она была видна мне с рабочего места. Мое новое зеркало. Я сел в кресло и долго смотрел на нее. Черный. Багровый. Пронзительно-синий. И эта зияющая белая пустота в центре. Она не просто нарисовала последствия нашей ночи. Она нарисовала мою жизнь. Вечную борьбу тьмы, крови и редких, пронзительных моментов чего-то настоящего, что я тут же разрушал, оставляя после себя пустоту. Она, сама того не зная, нарисовала мою душу.

Сказать ей "спасибо" было самым сложным, что я делал за последние годы. Это было признание. Признание ее правоты. Признание ее силы. Признание того, что она, моя пленница, моя жертва, видит меня лучше, чем кто-либо в этом мире. И это почему-то не злило. Это приносило странное, горькое облегчение. Словно кто-то наконец назвал мою болезнь вслух.

Мой защищенный телефон завибрировал. Сообщение от Демида в зашифрованном чате. "Босс, плохие новости. Очень. Перехватили разговор. Утечка. Кто-то из наших сливает инфу людям Шилова. Информацию о наших передвижениях, о поставках, о финансах. У нас "крот"

Холод сковал мою грудь. Крот. Предатель. В моем ближайшем окружении. Это было хуже, чем открытая война. Это был яд в моей собственной кровеносной системе. Это объясняло, почему Кальянщик и Меченый были так хорошо осведомлены.

"Кто?" — мой ответ был коротким, как выстрел.

"Пока не знаем. Голос в перехвате был изменен. Но круг ограничен. Это кто-то из лейтенантов. Кто-то с высоким уровнем доступа".

Я посмотрел на список имен на экране своего компьютера. Десять человек. Моя команда. Люди, с которыми я прошел огонь и воду. Люди, которым я доверял свою жизнь. Один из них — иуда. "Начинай внутреннюю проверку. Полную. Прослушка, слежка, полиграф. Я хочу знать все о каждом из них за последний месяц. Каждое слово, каждый потраченный рубль. Никаких исключений"

"Уже начал. Но, босс... если они ищут наши слабые места... они могут искать ее". Я посмотрел на картину. На ее крик, застывший в красках. Демид был прав. Предатель, зная мою одержимость, рано или поздно начнет копать в сторону Кристины. Он попытается выяснить, кто та таинственная гостья, ради которой хозяин превратил свой дом в неприступную крепость. "Никто ничего не найдет. Она — призрак. Ее здесь нет. Ты меня понял?"

"Понял".

Я отложил телефон. Ярость была холодной и острой, как лезвие. Я найду предателя. Я вырву ему ногти, вырежу язык и скормлю его собакам. Но сначала я должен был убедиться, что она в полной безопасности. Что ни одна тварь не узнает о ее существовании.

Мои проблемы, моя война не должны были ее коснуться. Я запер ее здесь, чтобы защитить от такого мира. И я не позволю ему просочиться сквозь стены. Я посмотрел на ее картину. Напоминание. О том, что я уже причинил ей достаточно боли. Я не мог допустить, чтобы кто-то другой сделал ей больно. Это была только моя привилегия. И моя ответственность.

Я снова поднялся наверх. Я должен был ее увидеть. Убедиться, что она в порядке. Утонуть в ее ненависти, потому что это было единственное честное чувство в моем прогнившем мире. Я вошел в ее комнату. Она сидела в кресле у окна и смотрела в темноту. Она не обернулась.

Я приказал принести тебе ужин, — сказал я, останавливаясь в нескольких шагах позади. Я не голодна.

Ты будешь есть, — мой голос был твердым.

Она медленно повернула голову. Ее глаза в полумраке казались огромными и темными. Чтобы у меня были силы ненавидеть тебя дальше?

Да, — сказал я, не раздумывая. — Чтобы у тебя были силы.

Я подошел и сел на край ее кровати. Мы молчали. Тишина была наполнена нашей общей болью, застывшей на холсте в моем кабинете.

— Я не хотел... - слова вырвались сами собой, хриплые и неуклюжие. Я даже не знал, что именно я не хотел. Причинять ей боль? Разрушать ее жизнь? Становиться ее монстром? Она горько усмехнулась.

— Но сделали.

Это была правда. И спорить с ней было бессмысленно.

Я больше не мог. Я встал, подошел к ней, опустился на одно колено, как в ту ночь. Взял ее руку в свою. Ее пальцы были ледяными.

— Позволь мне, Кристи, — прошептал я. — Позволь мне хотя бы защитить тебя. Она смотрела на меня, и в ее глазах я увидел не только ненависть. Я увидел смятение. Она не понимала меня. А я, кажется, впервые в жизни начинал понимать себя. В этом кровавом, лживом мире, где брат предает брата, эта сломленная девочка была моим единственным ориентиром. Моим полюсом правды. И я готов был сжечь всю свою империю дотла, лишь бы огонь не коснулся ее.