Дни слились в один серый, тягучий поток. Я ела, спала, принимала душ. Я функционировала, как автомат. Но внутри меня все было выжжено дотла. Боль в теле постепенно утихла, сменившись постоянным, фоновым ощущением унижения. Я больше не была прежней. Та Кристина, наивная студентка художественного училища, умерла в ту ночь. И на ее руинах рождалась кто-то другая. Женщина, чьим единственным топливом стала холодная, как лед, ярость. Он больше не приходил ко мне по ночам. Он словно дал мне время. Или просто был занят своей войной, отголоски которой я иногда слышала — низкий гул вертолета над домом, вереницы черных джипов, бесшумно вьезжающих и выезжающих за ворота. Дом превратился в настоящую крепость. Я чувствовала это по возросшему напряжению, по тому, как Анна стала еще более молчаливой и замкнутой. Я не выходила из комнаты. Но я работала.

Мой холст стал моим единственным собеседником, моей исповедью. Я рисовала его. Но не его лицо или фигуру. Я рисовала то, что он со мной сделал. Это не была картина в привычном смысле слова. Это был хаос цвета и форм. Рваные, яростные мазки черного, багрового, как запекшаяся кровь, и пронзительно-синего — цвета моих глаз, утопающих в этой тьме. В центре композиции я оставила белое, нетронутое пятно — ослепительную пустоту на месте моей украденной невинности. Это был не портрет. Это был крик. Я работала несколько дней, забывая о еде и сне. Я вкладывала в этот холст всю свою боль, все свое отвращение, всю свою ненависть. Я хотела, чтобы он, взглянув на эту картину, почувствовал хотя бы сотую долю того, что чувствовала я. Чтобы он захлебнулся в этой тьме.

И вот, в один из вечеров, когда я наносила последний мазок, дверь открылась. Вошел он. Он выглядел еще более уставшим, чем в ту ночь. На нем были простые черные брюки и темная футболка, и впервые я увидела, что его плечи слегка опущены. Он принес с собой запах озона, будто только что попал под дождь.

Он не сказал ни слова. Просто подошел и встал за моей спиной, глядя на холст. Я замерла, сжимая в руке кисть. Мое сердце колотилось где-то в горле. Сейчас он разозлится. Разобьет картину. Накажет меня. Я ждала взрыва. Но он молчал. Прошла минута. Две. Тишина в комнате стала такой плотной, что, казалось, ее можно потрогать. Я слышала только его ровное, спокойное дыхание за своей спиной. Я не выдержала и медленно обернулась, чтобы посмотреть на него.

Он не смотрел на меня. Весь его взгляд был прикован к картине. И на его лице не было гнева. На его лице было узнавание. Словно он смотрел не на хаос красок, а в зеркало. В его серых глазах промелькнула такая глухая, беспросветная тоска, что у меня на мгновение перехватило дыхание. В этот момент он не был всесильным монстром. Он был просто человеком, который увидел на холсте всю уродливую правду о своей душе. Наконец, он медленно перевел взгляд на меня.

— Это — он качнул головой, подбирая слова. — Сильно. Ты видишь самую суть, Кристи. Без прикрас.

Его голос был тихим, хриплым. Он не злился. Он констатировал факт. Словно хирург, который смотрит на точный разрез, сделанный другим мастером. Он шагнул ко мне и положил руку мне на плечо. Я вздрогнула, но его прикосновение было на удивление легким, почти невесомым. Оно не требовало, не подчиняло. Оно… поддерживало? — Ты очень талантлива, — сказал он, глядя мне в глаза. — Такой талант нельзя держать взаперти.

Я не знала, что ответить. Все мои заготовленные сценарии, вся моя броня из ненависти рассыпались в прах перед его неожиданной реакцией. Я ожидала чего угодно, но не этого тихого, мрачного признания. Я заберу ее, — сказал он, кивнув на картину.

Нет! — вырвалось у меня. Это была моя боль, мой крик. Я не хотела, чтобы он владел и этим.

— Да, — его рука на моем плече чуть сжалась, возвращая меня в реальность его власти. — Я хочу, чтобы она была у меня. Как напоминание.

Он убрал руку, и я почувствовала холод на том месте, где она лежала. Он аккуратно снял еще влажный холст с мольберта. Посмотрел на него еще раз, а потом на меня.

— Спасибо, — тихо сказал он.

И это простое слово окончательно выбило почву у меня из-под ног. Он вышел из комнаты, унося с собой мою картину. Мою ненависть. Мою боль. Он не просто забрал ее. Он принял ее. Он посмотрел в лицо тьме, которую я ему показала, и не отвернулся. И это было страшнее любого гнева. Потому что в этот момент я поняла, что все гораздо сложнее. Мой монстр был не просто чудовищем. Он был чудовищем, которое знало, что оно — чудовище.