Я проснулась на кровати. Я не помнила, как легла, но, видимо, мое измученное тело сдалось после еды. Первое, что я почувствовала — отсутствие голодной боли в желудке.

Второе — фантомное ощущение его пальцев на своей щеке. Я невольно коснулась этого места. Кожа была обычной, но в памяти все еще жил отпечаток его тепла. Я встала и подошла к окну. Утро было серым и дождливым. Мелкие капли стекали по стеклу, искажая и без того мрачный пейзаж. Мир за окном плакал. Или это просто отражалось мое собственное состояние? Прошлая ночь все перевернула. Его неожиданное появление, его странные, хриплые слова о защите, его прикосновение... Все это не укладывалось в голове. Я привыкла его ненавидеть. Эта ненависть была простой, понятной, она была моей броней. А теперь он пробил в ней брешь. Он показал мне что-то другое — усталость, ярость, направленную не на меня, и эту странную, почти нежную заботу. Он запутал меня, и от этого стало еще страшнее.

Легко бороться с чудовищем. Но как бороться с чудовищем, у которого внезапно проступили человеческие черты? Когда Анна принесла завтрак, я съела все молча, не отводя взгляда от окна. Я выполняла правила. Но теперь не из страха. А из расчета. Мне нужны были силы. Моя война не закончилась, она просто сменила тактику. Если я не могу сбежать физически, я должна найти другой выход. Я должна понять его. Найти его слабое место.

Я думала, что этот день будет таким же серым и пустым, как и небо за окном. Но около полудня я снова услышала его шаги. Мое сердце пропустило удар. Я встала посреди комнаты, готовая к чему угодно. Он вошел без стука. В руках у него был мой мольберт и кейс с красками. Он молча прошел мимо меня и поставил все на прежнее место у окна. Затем повернулся и посмотрел на меня. Сегодня он снова был в безупречном деловом костюме, холодный, отстраненный, как будто вчерашней ночи и не было. Словно не он сидел передо мной на полу и касался моих слез. — Ты выполнила мое условие, — сказал он ровным голосом. — Я выполняю свое. Я смотрела на него, потом на краски, и не могла вымолвить ни слова. — Это не подарок, Кристина, — продолжил он, словно прочитав мои мысли. — Это инструмент. И привилегия. Ты будешь ее лишена при первой же попытке повторить вчерашнюю глупость. Ты меня поняла? Я медленно кивнула.

— Я хочу видеть, как ты рисуешь, — добавил он, и в его голосе проскользнули новые, собственнические нотки. — Я хочу видеть на холсте то, что ты видишь здесь. То, что ты чувствуешь. Не лги мне. Особенно на холсте. Я не терплю лжи. Он подошел ближе. Я замерла, не дыша. Он снова был слишком близко, вторгаясь в мое личное пространство, окутывая своим запахом дорогого парфюма и власти. — Твой отец он оказался слабым человеком, — вдруг сказал он тихо. — Он предал не только меня. Он предал и тебя.

Я вскинула на него глаза, полные ярости.

Не смейте говорить о моем отце! Вы ничего не знаете!

Я знаю все, — отрезал он. В его серых глазах промелькнуло что-то похожее на жалость, и это было унизительнее всего. — Когда-нибудь ты тоже узнаешь. А пока... рисуй. Это лучшее, что ты можешь сейчас делать.