Слезы высохли, оставив на щеках соленые дорожки и чувство звенящей пустоты внутри. Я больше не плакала. Я просто сидела на холодном полу, прислонившись спиной к стене, и смотрела в никуда. Комната, еще утром бывшая моим убежищем, моим полем битвы, превратилась в безликую коробку. Он забрал не просто краски и холст. Он забрал цвет из моего мира.

Я не притронулась ни к ужину, ни к воде, которые молча принесла и оставила Анна. Голод и жажда были единственным, что я еще могла контролировать. Мой последний, жалкий акт неповиновения. Время шло. Солнце село, и комната погрузилась в густые сумерки, которые медленно сменились непроглядной тьмой, лишь слегка разбавленной лунным светом из окна. Я не двигалась. Я превратилась в статую, застывшую в позе отчаяния. Я думала об отце. Где он?

Что с ним? Ненависть к Черных смешивалась с обидой на отца, который бросил меня в этот ад. Я была одна. Абсолютно одна.

Я не знаю, сколько прошло времени, когда я услышала звук подъезжающей машины. Глухой рокот мощного двигателя, нарушивший ночную тишину. А потом, спустя минут десять, тихие шаги в коридоре. Шаги, которые я уже научилась узнавать.

Мое тело напряглось. Сердце, до этого бившееся вяло и апатично, застучало с новой силой, разгоняя по венам ледяной страх. Он вернулся.

Щелчок замка. Дверь открылась.

Он стоял на пороге, его силуэт четко вырисовывался на фоне тусклого света из коридора.

Он был без пиджака, в одной темной рубашке, рукава которой были закатаны до локтей. Он выглядел уставшим. И злым. В воздухе повисло напряжение, такое плотное, что его можно было резать ножом. Он вошел, закрыв за собой дверь, и включил небольшой ночник у кровати. Мягкий свет выхватил из темноты его лицо, и я увидела, что не ошиблась. Он был не просто уставшим. Он был измотанным, а в глубине его серых глаз плескалась какая-то дикая, загнанная ярость. Он принес с собой запах ночи, холодного металла и чего-то еще, неуловимо опасного.

Его взгляд просканировал комнату, остановился на нетронутом подносе с едой, а затем впился в меня.

— Я, кажется, ясно выразился, — его голос был тихим, хриплым, но от этого еще более угрожающим. — Правило номер один. Ты ешь.

Я молчала, глядя на него снизу вверх. Сил на дерзость не было. Было только глухое, упрямое сопротивление.

Он медленно выдохнул сквозь зубы. Подошел к подносу, взял стакан с водой и тарелку с уже остывшим мясом и овощами. Затем он подошел ко мне. Я сжалась, инстинктивно закрывая голову руками, ожидая, что он швырнет эту еду в меня.

Но он просто опустился передо мной на одно колено.

Я замерла, не веря своим глазам. Аскольд Черных, властный и жестокий хозяин этого дома, сидел на корточках на полу передо мной. Наши глаза оказались на одном уровне. Ты будешь есть, Кристина, — повторил он, и это был уже не приказ, а констатация факта. Ты не умрешь в моем доме от истощения. Я не позволю.

Он протянул мне стакан. Мои руки не двигались. Тогда он вздохнул, его лицо на мгновение исказила гримаса раздражения, и сделал то, чего я никак не могла ожидать. Он поставил тарелку на пол, а сам свободной рукой коснулся моего подбородка, заставляя поднять голову. Его пальцы были жесткими, мозолистыми, но на удивление теплыми. От этого прикосновения по всему телу прошла дрожь. Он поднес стакан к моим губам.

— Пей.

Я почувствовала на губах прохладное стекло. Я могла отвернуться, стиснуть зубы. Но я была так измотана, а горло пересохло до боли. Я послушно сделала несколько глотков. Вода была самой вкусной вещью, которую я когда-либо пробовала.

Он отнял стакан. Его пальцы все еще держали мой подбородок. Большой палец медленно, почти задумчиво, провел по моей щеке, стирая высохшую соленую дорожку от слез.

— Глупая, упрямая девочка, — прошептал он, глядя мне прямо в глаза. Я видела в его зрачках свое отражение — растрепанное, жалкое, с огромными от ужаса глазами. — Ты ненавидишь меня, и это правильно. Но ты даже не представляешь, от чего я тебя защищаю.

Мир за стенами этого дома куда страшнее, чем я. Там такие, как ты, не живут и дня. Так что тебе стоило бы благодарить меня за эту клетку.

Его слова были абсурдны. Благодарить монстра за то, что он держит меня в плену, потому что где-то есть монстры страшнее? Но то, как он это сказал — тихо, без всякой издевки, с какой-то мрачной уверенностью, — заставило семя сомнения зародиться в моей душе.

Он убрал руку, и я тут же почувствовала холод. Он поднялся во весь свой огромный рост. — Поешь, — бросил он уже своим обычным, властным тоном. — Чтобы к утру тарелка была пустой. Иначе наш следующий разговор будет не таким приятным. Он развернулся и вышел, оставив меня одну в тишине, с привкусом воды на губах и ощущением его пальцев на своей коже.

Я долго сидела неподвижно. А потом медленно подтянула к себе тарелку. Я ела. Не потому, что испугалась его угрозы. А потому, что его странные слова и еще более странное прикосновение разбудили во мне что-то. Я должна быть сильной. Не для побега. А для того, чтобы понять. Понять этого человека, этого монстра, который говорил о защите и касался моих щек с неожиданной осторожностью. Моя война с ним только что перешла на новый, куда более сложный и опасный уровень.