Мы быстро дошли до комнаты Казимира. Я постучала в дверь — сначала осторожно, потом чуть громче. В ответ — лишь тихий, равнодушный шум ветра за окном в конце коридора.

— Может, его нет? — прошептала я, уже готовая предложить уйти. Сердце отчаянно стучало, словно пыталось вырваться из груди и сбежать обратно, в безопасную комнату к Фенриру.

— Тут он, — без тени сомнения сказала Скади. — Где же ему ещё быть? Днём спит, ночью бродит, а в промежутках валяется и ноет.

Она не стала стучать снова, а просто надавила плечом на массивную дубовую дверь. Та с глухим скрипом поддалась.

Комната оказалась такой же холодной, как и весь второй этаж, но здесь холод ощущался иначе — не пустой и сквозной, а густой, затхлый, будто воздух не двигался здесь годами. На огромной кровати с балдахином, застланной тёмным бархатным покрывалом, лежал Казимир.

Он не спал. Просто лежал на спине, уставившись в потолок. В одной руке он сжимал старинную золотую монетку, подбрасывал её вверх, и она, сверкнув в тусклом свете одинокого ночника, бесшумно падала обратно в его бледную, почти прозрачную ладонь. Глядя на него, трудно было поверить, что передо мной древнее, опасное существо. Он выглядел как измождённый юноша — тонкие черты лица, длинные ресницы, беспорядочно падающие на щёки светлые волосы. Лишь мертвенная бледность и какая-то застывшая, неживая грация выдавали в нём нечто иное. Обманчивая внешность, как говорится.

Казимир медленно перевёл на нас ленивый, незаинтересованный взгляд. Его глаза скользнули по Скади, и тонкие губы искривились в полуулыбке.

— Скади. Как всегда, никаких манер и воспитания, — произнёс он бархатным, насмешливым голосом. — Но чего я ждал от лесной девки, да? Врываешься без спроса, как медведь в берлогу.

Скади даже бровью не повела.

— Ты мог бы встать и открыть дверь. Или у тебя уже сил нет даже на это?

— И зачем? — Казимир снова подбросил монетку, поймал. — Мне совсем не интересно заниматься тем, что вы там придумали. Закройте, пожалуйста, дверь с той стороны. Дует.

Я увидела, как напряглись тонкие пальцы Скади. Она подошла к кровати.

— Вот так значит? Будешь отсиживаться тут в своей затхлой комнате, пока другие работают для нашего общего спасения?

— Совершенно верно, — невозмутимо ответил Казимир. — Ваше «спасение» меня как-то не воодушевляет. Я и так слишком долго заперт здесь благодаря вашей покойной благодетельнице. У меня нет ни малейшего желания участвовать в её незаконченных авантюрах.

— Ты ленивый упырь! — вырвалось у Скади, и её голос впервые за вечер дрогнул от настоящей, неконтролируемой злости.

Монета в пальцах Казимира замерла. Он медленно повернул голову, и в его глазах вспыхнул опасный огонёк.

— Я не упырь, — произнёс он тихо, отчеканивая каждое слово. — Сколько можно повторять? Я драуг. Или твой лесной мозг не в состоянии удержать разницу?

Мне стало не по себе от этой перепалки. Я вмешалась, пытаясь сбить накаляющееся напряжение:

— А в чём разница, собственно?

Казимир перевёл на меня свой взгляд. В нём не было прежней лени — только острое, изучающее внимание, от которого по спине побежали мурашки.

— Разница, моя милая, в том, что упырь — это просто голодный труп. А я… — он жестом, полным странной, усталой гордости, обвёл свою комнату, — я был воином. Конунгом. Моя сила была в славе, в ярости битвы, в верности моего рода. Я не нуждался в этой… — он скривился, — жидкости, чтобы существовать. Я не жертва этого дома. Я его пленник. Так же, как и ты.

— В смысле, пленник? — не поняла я. — Ты же можешь уйти.

Скади, всё ещё кипящая от злости, фыркнула.

— Драуги обычно привязаны к своим курганам и сокровищам, — сказала она с ядовитой вежливостью. — Но мать Фенрира, создавая ритуал, обманом вплела и его силу в общую сеть. Теперь он привязан к артефакту, что спрятан в стенах. Может отойти от дома километров на десять, не больше. И это… — она бросила на Казимира уничижительный взгляд, — вынуждает его питаться кровью, чтобы поддерживать иллюзию жизни. Жалкое зрелище.

Казимир впервые за весь разговор сел на кровати. Его движения были плавными, но в них чувствовалась сдерживаемая ярость.

— Не кровь, — поправил он сквозь зубы. — Жизненную силу. Ты, глупая девка, не представляешь, сколько её сконцентрировано в крови. Хотя мне и претит эта зависимость. В своём истинном облике я в этой… субстанции не нуждался.

Мысль промелькнула у меня быстрее, чем я успела её обдумать.

— Так ты… защищаешь этот артефакт?

Казимир прищурился.

— Не волнуйся, моя милая, — он снова откинулся на подушки, приняв прежнюю позу. — Мне совершенно неинтересно, что вы там задумали с этим цветочком. В условиях ритуала было чётко обозначено: я должен защищать артефакт от фанатиков из деревни. От Мартина и его своры. На остальных… — он махнул рукой, — мне всё равно. Делайте что хотите. Выносите, разбивайте, танцуйте вокруг него голышом. Но только… — он снова посмотрел на меня, и в его глазах не осталось ни капли насмешки, — только не за пределы дома. Иначе мне придётся вас убить. Таков договор.

Я вздрогнула. Он говорил об этом так же спокойно и лениво, как о погоде. Но по неумолимой серьёзности в его глазах я поняла — это не шутка. Это древний, кровавый закон, и он будет соблюдён.

Казимир снова подбросил монетку. Золотой диск на мгновение повис в воздухе, словно не решаясь упасть.

— Ну так зачем пожаловали, барышни? — спросил он. — Вряд ли для того, чтобы составить мне компанию в моём бесславном заключении. Верно?

Скади выпрямилась, собрав всё своё надменное достоинство.

— Нужна твоя помощь. Ты понимаешь в крови. Вернее, в том, что в ней скрыто.

— Я уже говорил, что я не упырь-гематолог, — устало протянул Казимир. — И даже если бы был… магия распознавания требует сил. А сил у меня, как видишь, мало. Обычно я… подпитывался от Жака. Но в его отсутствие я слаб. Очень слаб.

— Но ты же пил мою кровь, — напомнила я, чувствуя, как по старой ране на пальце пробегает призрачное жжение. — Разве этого не хватило?

Казимир посмотрел на меня, и в его взгляде промелькнуло что-то вроде брезгливого сожаления.

— Та капля? Серьёзно? Она была как соломинка утопающему. Лишь на секунду притупила голод, но не погасила его. Ты же не думаешь, что глоток воды может напоить того, кто целый день провёл в пустыне?

Скади обхватила руками изголовье кровати напротив Казимира. Её зелёные глаза сверкнули в полумраке.

— Так, может, ты хочешь утолить его по-настоящему? — спросила она, и её голос прозвучал как крючок с наживкой, закинутый в тёмную воду.

Она посмотрела на меня. Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной ручей. Мысль снова отдаться его зубам — добровольно — вызывала во мне почти физическую тошноту. Я вспомнила его голодный, безумный взгляд в прихожей. Но под страхом поднималось другое — упрямое, почти яростное любопытство, которое во мне разожгла Скади. Оно оказалось сильнее страха.

— Интересно, — протянул Казимир, не сводя с меня хищного взгляда. — Я думал, тебе её кровь нужна для другого дела. Более… возвышенного.

— Если она — то, что я думаю, крови понадобится совсем немного, — ответила Скади, скрестив руки на груди. — Просто подтверждение.

Казимир опасно ухмыльнулся.

— И кто же она, по-твоему? — Он приподнялся на локте, и взгляд его стал изучающим. — Мне нужно угадать с трёх раз?

— А ты попробуй, а не гадай, — бросила Скади. — Узнай на вкус.

Казимир задумчиво потер пальцами лоб, будто вспоминая что-то давно забытое. Потом его взгляд снова упал на меня, и в нём загорелся неподдельный, жадный интерес.

— Любопытно, — повторил он. — Но есть одно условие.

Моё сердце ёкнуло.

— Разве недостаточно того, что я позволю тебе… выпить? — спросила я, и голос мой прозвучал хрипло. — Какие ещё могут быть условия?

Внутри всё дрожало. Я напоминала себе, зачем я здесь: не только ради Фенрира, но и ради себя. Чтобы раз и навсегда понять, что во мне не так. Почему с детства я видела то, чего не видят другие. Почему Марк мог так легко убедить всех, включая меня на минуту, что я сумасшедшая. Этот ответ, каким бы страшным он ни был, стоил риска.

Казимир медленно поднялся с кровати. Он был выше меня на голову, и теперь, без дистанции и подушек, его присутствие ощущалось физически — как тихое давление, пустота, высасывающая тепло из воздуха. Он подошёл ближе, наклонился, его губы почти коснулись моего уха. Шёпот был леденящим и обволакивающим одновременно.

— Я хочу, чтобы ты увидела меня в истинном облике. Без этой утомительной иллюзии.

Я отпрянула, встретившись взглядом со Скади. Её лицо исказилось — не страхом, а каким-то сложным, почти отвращённым пониманием. Значит, в этом «условии» было что-то большее, чем каприз.

— О чём ты? — спросила я, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. — Ты хочешь… во что-то превратиться?

Казимир мягко рассмеялся, но в его смехе не было ни капли веселья.

— Моя милая, всё, что ты видишь перед собой — ложь. Умелая, долговечная иллюзия, созданная, чтобы жить среди людей. Она утомительна и требует сил. И мне… надоело. — Он отступил на шаг, разглядывая меня. — Я хочу, чтобы ты увидела того, кто пьёт твою кровь. Не красивого юношу, а то, что скрывается за ним. Иначе какой в этом смысл? Иначе это просто… сделка. А я терпеть не могу скучные транзакции.

— Казимир, хватит твоих извращённых забав, — резко сказала Скади. — Ты понимаешь, что для неё делиться кровью и так — непростое решение. Зачем издеваться?

Казимир повернулся к ней, и на его лице вспыхнула настоящая, непритворная злость.

— А может, потому что мне скучно? Или потому что я, как вы все тут считаете, плохой человек? Или… — он снова посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула странная, почти тоскливая искренность, — потому что я устал, что меня видят не таким, какой я есть. Решайте сами. Но цену я назвал.

Я смотрела на него, на его бледное, прекрасное лицо, за которым пряталось нечто древнее и ужасное. И в этот момент я неожиданно поняла его. Не оправдала, а именно поняла. Быть вечным пленником, вынужденным носить маску, чтобы не пугать тех, кого ты даже не уважаешь… Да, это могло свести с ума. Или пробудить желание шокировать, напугать, показать свою истинную суть хотя бы на мгновение.

Я сделала глубокий вдох. Воздух в комнате пах тлением.

— Хорошо, — сказала я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Что мне нужно делать?

Казимир довольно ухмыльнулся, и в его глазах вспыхнуло предвкушение — не голода, а именно забавы. Страшной, мрачной забавы.

— Для начала… иди сюда.

Он протянул руку. Его ладонь была сухой, как пергамент. Я неуверенно взялась за неё, и он повёл меня к кровати. Пальцы Скади непроизвольно впились в дерево изголовья, но она молчала, лишь наблюдала.

— Сними кулон, — мягко приказал Казимир, указывая на камень у меня на груди. — И ложись.

Я посмотрела на Скади. Она едва заметно кивнула: Доверься. Я здесь.

Дрожащими пальцами я расстегнула цепочку и положила тёплый кулон на резную тумбочку у кровати. Металл, коснувшись дерева, издал тихий, печальный звон. Потом, преодолевая последний барьер страха, я легла на бархатное покрывало. Оно было прохладным и слегка влажным на ощупь.

Казимир опёрся руками по обе стороны от моей головы, завис надо мной. Его тень упала на меня, перекрыв тусклый свет ночника.

— Расслабься, — прошептал он и нежно, почти как любовник, откинул мои волосы с шеи, опустил ворот свитера.

Я инстинктивно зажмурилась, едва его пальцы коснулись кожи. Он недовольно провёл ладонью по моей щеке.

— Нет, — сказал он тихо, но непреклонно. — Смотри на меня. Иначе какой в этом смысл?

Я заставила себя открыть глаза. Уставилась в его лицо — в эти слишком правильные черты, в тёмные глаза, в которых теперь плескалась целая бездна. И началась перемена.

Это было не мгновенное превращение. Это было медленное, неотвратимое угасание. Сначала из его глаз ушёл свет — они не потухли, нет, они просто стали плоскими, пустыми, как кусочки тёмного стекла. Потом кожа потеряла последние следы иллюзорного румянца, став мертвенно-бледной, почти синеватой. Черты лица начали расплываться, терять чёткость, будто восковая маска таяла под невидимым жаром. Я услышала тихий, костный хруст — едва уловимый, будто сместились позвонки. Пахнуть стало иначе — сладковатый аромат сменился запахом старой сырой земли, промозглого камня склепа и горькой меди. Его прекрасные волосы потускнели, стали сухими, безжизненными прядями.

Передо мной был не красивый юноша. Передо мной был мертвец. Кожа сине-чёрная, в некоторых местах обтягивающая кости так, что проступали очертания черепа. Глаза — два тлеющих уголька в глубоких впадинах. Холод, исходивший от него, стал физическим, обжигающим, как прикосновение жидкого азота. Я попыталась дёрнуться, отползти, но его руки, теперь больше похожие на скелетированные пальцы с длинными почерневшими ногтями, мягко, но неумолимо прижали мои плечи к матрасу.

Я хотела закричать, но он положил ладонь мне на рот.

— Тише, — прошептал он, и его голос превратился в сухой, шелестящий шёпот, будто листья по камням. — Ты же сама согласилась.

Потом он наклонился. Я видела, как приближается его лицо — лицо разлагающегося мертвеца. Видела оскал почерневших острых зубов. Чувствовала его зловонное дыхание на своей коже.

И он вонзился.

Боль была острой, пронзительной, но быстро сменилась другим ощущением — онемением, будто в шею влили ледяной мороз. Я чувствовала, как что-то вытягивается из меня — не только кровь, но словно бы внутренняя теплота, сама жизнь. Он пил сначала жадно, с каким-то почти страстным рвением, прижимая меня к себе так, что хрустели кости. Его объятия были крепкими, безжалостными, как тиски. Я смотрела через его плечо на Скади. Она стояла неподвижно, её лицо было каменной маской, но, когда наши взгляды встретились, в её зелёных глазах я прочла нечто вроде извинения.

Но затем что-то изменилось. Казимир вдруг замедлился. Его жадные глотки стали реже, прерывистее. Через пару секунд он и вовсе остановился. Замер.

А потом он оторвался от моей шеи с резким, отвращённым звуком, будто выплюнул отраву. Его мертвецкое лицо, которое, казалось, не могло выразить ничего, кроме вечного голода, исказилось гримасой неподдельного, глубокого омерзения. Он отполз от меня на корточках, шарахнулся на другую сторону огромной кровати, и его тело содрогнулось. Он склонился над полом и откашлялся — глухим, хриплым звуком. На тёмные доски упало несколько капель чёрной густой слизи.

— Какая мерзость… — прошипел он, и его голос дрожал от отвращения. — Нет… я даже не думал… не может быть…

Скади, наконец, сдвинулась с места. На её губах играла тонкая, презрительная улыбка.

— Что такое, Казимир? Не понравилось? — спросила она сладким голосом. — Не та кровь, на которую ты надеялся?

Казимир поднял на неё взгляд. Угольки в его глазницах полыхали яростью — древней и беспощадной.

— Ты знала… — выдохнул он. — Ты знала, да, грёбаная лесная девка? Ты намеренно подсунула мне эту… эту скверну!

Скади лишь приподняла подбородок, и в её позе читалось торжество.

— Спасибо, Казимир. Ты только что подтвердил то, о чём я догадывалась.

— Ты использовала меня! — закричал он, и его крик был похож на скрежет камней. — Как ты посмела? Как ты посмела подсунуть мне такую… такую нечисть!

Я с трудом приподнялась на локте. Голова кружилась, в ушах звенело. Место укуса не болело — оно горело странным огнём, будто в ранку вложили осколок льда. Я прижала к шее ладонь: кожа вокруг была белой, как бумага, и покрыта инеем. Я смотрела то на Скади, то на Казимира, который, казалось, вот-вот бросится на неё в своём истинном, ужасающем облике.

— Скади… — мой голос прозвучал хрипло, чужим. — Что случилось? Что я… что я такое?

Но ответила не Скади. Ответил Казимир. Он медленно поднялся, его костлявая фигура выпрямилась во весь рост. Он смотрел на меня теперь не с отвращением, а с чем-то вроде почтительного ужаса.

— Моя несладкая… — прошипел он своим шелестящим голосом. — Боюсь, у меня для тебя плохие новости. Вернее, ужасные. Твой отец… — он сделал паузу, будто подбирал слова. — Твой отец был одним из Всадников Дикой Охоты.