Кровь прилила к вискам, пульсируя так, будто хотела вырваться наружу. Я ничего не расслышала. Вернее, расслышала, но слова не складывались в смысл. Словно они прозвучали на другом языке.

Казимир бухтел, отплёвываясь чёрной слизью на пол. Видимо, его тошнило после моей крови, но уточнять мне не хотелось. Откашляв последние остатки, он посмотрел на меня и содрогнулся.

— Вот ещё когда я пил её кровь вместе с птичьей, мелькнула мысль: что-то не так. Горьковатый привкус, неприятное послевкусие... Всё списал на то, что птица могла быть испорчена. Но как я, с моим-то опытом, мог повестись сейчас? Позор. Видимо, старость и впрямь может быть не радость.

Скади, стоя у изголовья кровати, скрестила руки. На её губах играла тонкая, торжествующая улыбка.

— Твой возраст должен бы добавлять тебе ума, Казимир. Но ты сделал то, чего сам желал, — удовлетворил своё любопытство. Так чего теперь ворчишь?

Казимир резко повернул к ней свою мертвецкую голову. Угольки в глазницах полыхали обидой.

— Старших обманывать нехорошо, девчонка! Ты намеренно вела меня к этому!

— Я не врала, — парировала Скади, и её голос стал холодным и точным, как лезвие. — Я сама точно не знала. Всего лишь подозревала.

До меня наконец дошёл смысл их перепалки. Волна прострации отхлынула, оставив после себя пустоту и жгучую, острую ясность. Я сидела на краю кровати, дрожащими пальцами застёгивая цепочку кулона. Металл, коснувшись кожи, показался обжигающе горячим после прикосновения Казимира. Я прервала их, и мой голос прозвучал странно ровно, будто не мой:

— Что... что такое Дикая Охота?

Скади перевела взгляд на меня. Её зелёные глаза светились каким-то внутренним, хищным восторгом.

— Это не «что», Элинор. Это «кто». Легион. Сонм. Группа всадников-призраков, охотников за душами. Они мчатся по ночному небу в штормовую ночь, их копыта стучат по тучам, их рог гудит, сзывая умерших. Они подбирают заблудшие души, уносят их в свои владения... или разрывают на части для забавы. Зависит от настроения.

Я почувствовала, как желудок сжался в тугой, болезненный узел.

— Но как?.. И моя мать... Как это вообще могло произойти? Он же призрак!

Казимир, уже почти вернувший себе иллюзорный облик красивого юноши (только кожа была белее обычного, а под глазами легли тёмные круги), противно рассмеялся. Звук был сухим и презрительным.

— Элинор, моя милая Элинор, — произнёс он снисходительно. — Ты не первая и не последняя дитя подобного союза. Да, всадники — духи, сущности. Но они когда-то были плотью. И память о плоти, её зов... никуда не делась. Никто не мешает могущественному духу, если очень захочет, сгустить туман, принять подобие тела и... развлечься со смертной. Бывало и не такое.

Я уставилась на него. Мысль была настолько чудовищной, что даже не укладывалась в голове.

— Значит, я... плод развлечения какого-то призрака? Разве призрак может...?

— Может, — отрезал Казимир, и в его глазах мелькнуло что-то древнее и циничное. — Может, да ещё как. Была бы сила и желание. Они не призраки в привычном тебе смысле. Они — явление. Стихия. А стихии, моя дорогая, подчиняются своим законам. И иногда эти законы включают... плотские утехи.

Меня затошнило. Я сглотнула комок, подступивший к горлу.

— Помолчи, Казимир, — резко встряла Скади, шагнув ко мне. — Ты всё портишь. Элинор, не важно, как это произошло. Важно то, что это тебе даёт! Неужели ты не понимаешь? Твоя связь с духами, твоё видение призраков — всё от этого! Всадники — проводники между мирами. Они перемещают души. А ты... ты унаследовала эту связь, этот мост! Вот почему призрак тянется к тебе! Ты для неё не просто живая. Ты — дверь. Проводник!

— Нет! — вырвалось у меня, и на этот раз голос сорвался, зазвенел отчаянной дрожью. — Я не могу обладать такой силой! Я не хочу! Я не хочу видеть призраков! Я хочу, чтобы они оставили меня в покое! Я хочу быть нормальной!

Я вскочила с кровати. Пол под ногами качнулся, будто палуба корабля. Я схватилась за резную спинку кровати, чтобы не упасть.

— Ты не понимаешь, какой это важный дар! — в её голосе прозвучала почти что ярость. — И возможно, не только он! Всадники — могущественные духи древности. Все, мы здесь, и рядом с ними не стояли! Эта сила в твоей крови может...

— Хватит! — я закричала, зажимая уши ладонями. Голос Скади стал далёким, приглушённым. — Я не желаю этого знать! Я не просила этого!

Казимир, не меняя позы, произнёс с ленивой усмешкой:

— Видимо, наша маленькая экономка переживает экзистенциальный кризис. Сложно принять, что ты не такая, как все, да? Что в тебе течёт кровь не просто «с примесью», а кровь бури и охоты?

Его слова стали последней каплей. Вся накопленная годами боль, страх, непонимание — всё это поднялось комом и вырвалось наружу.

— А ты вообще в курсе, каково мне было — жить? — зашипела я, поворачиваясь к нему. Слёзы текли по щекам, но я даже не чувствовала их. — Я всю жизнь слышала этот непонятный шёпот в пустых комнатах! Видела мельком вещи, которые не должны видеть люди! Тени в углах, лица в окнах, чьи-то вздохи за спиной! Меня это сводило с ума! И никто, слышишь, НИКТО не мог мне объяснить, что происходит! Меня пичкали таблетками, называли истеричкой, а мой муж... — голос сломался, — мой муж использовал это, чтобы ломать меня! Говорил, что я сумасшедшая, что мне нужно лечение, что без него я пропаду! И знаешь, что самое ужасное? Я сама почти в это поверила!

Казимир слушал, его лицо стало непроницаемым. Скади смотрела на меня широко раскрытыми глазами — впервые я увидела в них не расчёт, не надменность, а самое настоящее потрясение.

— А теперь вы говорите, что это всё, что я так усердно пыталась отогнать от себя... правда? — я выдохнула, и всё тело затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью. — Что со мной всё было нормально? Что я просто... другая? Слишком поздно для этого! Слишком!

Я рванулась к двери. Казимир быстрым движением попытался схватить меня за запястье своей мёртвецкой рукой. Но я была быстрее — или отчаяние придало мне скорости. Я дёрнула руку на себя, его пальцы лишь скользнули по коже, оставив морозный след.

— Постой, Элинор! — крикнула Скади.

— Оставь её, — раздался сзади усталый голос Казимира. — Дай ей прийти в себя. Куда она денется-то?

Я не хотела больше ничего слышать. Я вылетела в коридор и помчалась по нему, спотыкаясь о собственные ноги и ударяясь плечом о косяки. Темнота коридора плыла перед глазами, расплываясь в слезах. Я не думала, куда бегу. Ноги сами понесли меня туда, где в первые дни я чувствовала себя в относительной безопасности, — в мою старую комнату, ту самую, куда меня поселил Фенрир в самом начале.

Я ворвалась внутрь, захлопнула дверь и с дрожащими пальцами повернула ключ. Звук щелчка замка прозвучал невероятно громко в тишине.

Тут меня и накрыло. Дрожь стала такой сильной, что я едва устояла. Мне было холодно, и я чувствовала себя грязной. От меня пахло сырой землёй, тлением, склепом — этот запах въелся в кожу, волосы, одежду.

Я стояла, прислонившись лбом к деревянной двери, и просто дышала короткими, прерывистыми вздохами. Потом оттолкнулась и, почти ничего не видя, побрела в ванную.

Я набрала воды — почти кипяток. Скинула одежду и залезла в ванну. Горячая вода обожгла кожу, но я не чувствовала жара. Казалось, будто я погружаюсь в лёд. Я сидела, поджав колени к груди, и уставилась в одну точку на кафельной стене — на мелкую, почти невидимую трещинку.

Голова была пустой и тяжёлой одновременно. Мысли проносились обрывками, не задерживаясь. Мать. Её лицо, усталое, но всегда доброе. Её истории о том снежном вечере, о красивом незнакомце с глазами цвета грозового неба, который покорил её парой фраз.

И вдруг меня охватила злость. Обволакивающая, беспощадная. На неё. Зачем? Зачем связалась с кем-то непонятным? Зачем оставила меня? Зачем обрекла на эту жизнь? Лучше бы сделала аборт. Лучше бы…

Мысль была такой жестокой, что я даже вздрогнула. Сразу же за ней пришла волна стыда и вины. Она не знала. Она любила меня. Она боролась одна, растила, пыталась дать всё, что могла. Она просто хотела любить и быть любимой. А тот… тот, кто был моим отцом, просто воспользовался её одиночеством. Развлёкся и исчез.

Я закрыла глаза, и слёзы снова потекли по щекам, смешиваясь с горячей водой. Я просидела так не знаю сколько. Когда я наконец пришла в себя, вода была уже остывшей, а пальцы на руках и ногах сморщились и побелели. Я словно очнулась от долгого, тяжёлого обморока.

Я вылезла, едва держась на ногах. Обтёрлась грубым полотенцем. Не разжигая огня в каменной печке, я побрела к кровати, залезла под одеяло и свернулась калачиком, пытаясь согреться хотя бы собственным дыханием.

Сон не шёл. Я лежала и смотрела в потолок, где узоры из трещин складывались в странные, зловещие картины. Под утро, уже на грани изнеможения, меня наконец сморило. Сон был беспокойным, полным образов несущихся коней, чьих-то криков и зимнего ветра, выдувающего из груди всё тепло.

Я открыла глаза оттого, что в комнату пробивались робкие, серые лучи зимнего рассвета. Они не несли тепла, только подчёркивали запустение. Я лежала неподвижно, чувствуя, как каждая мышца ноет от напряжения. Потом медленно, как старуха, поднялась.

Оделась на автомате. Накинула куртку. Не хотелось ни с кем говорить. Никого видеть.

Вышла из комнаты и прислушалась. Снизу доносились голоса. Они что-то обсуждали. Интересно, Фенрир ещё спит? Стоит ли мне зайти к нему? Наверное, стоит, но, если честно, не хотелось.

Я не стала спускаться в гостиную. Крадучись, как мышь, я проскользнула по коридору и, свернув на кухню, вышла через заднюю дверь на свежий воздух.

Утро было тихим, морозным. Воздух обжёг лёгкие — чистый и колючий. Я сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь выдохнуть ночные откровения. Мне нужно было подышать. Просто пройтись.

Я побрела вокруг дома. Снег хрустел под ботинками. Прошла мимо сада под окнами своей комнаты — сейчас он был просто набором заснеженных холмиков, укутанных мешковиной. Пошла дальше, к хозяйственным постройкам, и наткнулась на небольшой, крепко сколоченный сарай. Оттуда доносился звук — не ритмичный, а резкий, отрывистый. Удар. Пауза. Ещё удар.

Я подошла ближе, заглянула в приоткрытую дверь.

Внутри, в скупом свете керосиновой лампы, стоял Бьёрн. Он был без куртки, в тёмной фланелевой рубахе, закатанной на мощных, волосатых предплечьях. В руках он держал каменный отбойник и с силой, от которой вздрагивали все мускулы на спине, наносил точные, мощные удары по тёмному камню, зажатому в тисках на массивном верстаке. Это был уже не бесформенный кусок, а длинная, относительно тонкая пластина с грубыми, но уже проступающими очертаниями клинка.

От каждого удара отскакивали искры — но не ярко-жёлтые, а тусклые, кроваво-красные, будто камень истекал огненной кровью. Воздух пах пылью. Камень под ударами тихо «стонал» — низкой, едва уловимой вибрацией, от которой звенели зубы.

Бьёрн заметил мой взгляд в дверном проёме. Он не прекратил работу, только кивнул подбородком.

— Не стой столбом, заходи. Только не мешай, а то отвлекусь — и палец отобью. А тебе потом со мной возиться.

Я зашла, прикрыв за собой дверь. В сарае было прохладно, но от работы Бьёрна и от самого камня исходил скудный жар. Я осмотрелась. Помещение было заставлено инструментами и ящиками, пахло маслом, деревом и потом.

— Решила сбежать? — спросил Бьёрн, не глядя на меня, сосредоточенно выравнивая край клинка.

— Куда? — мои собственные слова прозвучали устало и глухо. — Я уже увязла во всём этом по уши. Сбегать поздно.

— Я не об этом, — он нанёс ещё один удар, и красная искра отлетела почти к моим ногам. — Я про то, что ты решила выбраться из дома и никого не видеть. Понятное дело.

Я удивлённо посмотрела на него.

— Как ты...?

Бьёрн наконец остановился, положил отбойник, выпрямился и потянулся, хрустнув позвонками. Он вытер лоб грязным рукавом и посмотрел на меня своими бледно-серыми, пронзительными глазами.

— Я вижу по твоим глазам, девонька. Пустые они. И бегающие. Среди нас ты чувствуешь себя потерянным щенком, которого бросили в стаю волков. Знакомое чувство.

Я молча присела на невысокий ящик у стены. Дерево было заледенелым, но от близости верстака и камня здесь было не так промозгло.

— Думаю, это ещё слабо сказано, — пробормотала я.

Бьёрн хмыкнул, взял другой инструмент — с медным наконечником. Он упёр его в край камня и начал не бить, а давить, с титаническим усилием вгоняя наконечник в поверхность. Под давлением на камне проступали углубления, складываясь в знак.

— Не кисни, — сказал он, тяжело дыша от усилия. — Я тоже, знаешь, был не в восторге, когда моя семья посвятила меня во все тонкости нашего... ремесла.

— Но тебе хотя бы сказали, — возразила я, глядя, как его огромные руки работают с пугающей точностью. — Ты не жил в неведении всю жизнь, не понимая, что с тобой происходит.

— Мне тоже можно сказать не сказали, — проскрипел он, и в его голосе прозвучала старая, застарелая горечь. — Точнее, я знал своё предназначение. Что я охотник на нечесть. Как и вся моя семья. И поверь мне, я выполнял своё дело без сучка, без задоринки. Пока... пока не узнал о себе правду.

Я вспомнила слова Фенрира о крови тролля.

— И что ты узнал?

Бьёрн на секунду остановился, посмотрел на меня. В его глазах плескалась целая буря — ярость, обида, циничная усмешка.

— Что я тоже блядская нечесть! — выдохнул он, и слово прозвучало как плевок. — Ты представляешь, какое лицемерие? Я охотился на нечесть, имея в крови, как и вся моя гребанная семья, кровь тролля! И мне насрать, что моя прапрабабка была против, что её похитили! Они не убили выродка, который у неё родился, и позволили ему продолжить род! И всё это время мы, чистые такие, праведные охотники, презирали тех, на кого охотились, считая себя выше!

— Бьёрн, это был ребёнок, — тихо сказала я. — Нельзя же было так поступать...

— Тогда зачем было продолжать заниматься этим? — он перебил меня, и его голос стал глухим, опасным. — Наше ремесло, Элинор, было грязным. Мы не чурались всякого. И порой были очень, очень жестоки. Я не горжусь тем, что делал. Особенно после того, как встретил Скади и других... да, они все меня бесят. Особенно Казимир — он та ещё тварь, и я бы без раздумий убил его при других обстоятельствах. Но, оглядываясь назад... я понимаю, что поступал неправильно. Даже нечесть нельзя всю под одну гребёнку мести. Среди них есть... неплохие ребята.

Он говорил это больше себе, чем мне, снова погружаясь в работу. Знак на камне становился чётче — острый, угловатый символ, напоминающий шип или наконечник молота. Я не могла разобрать.

Бьёрн, проследив за моим взглядом, прочистил горло.

— Это руна. Туризаз. Третья в старшем футарке. Вместе с заключённой в камне кровавой силой она наделит кинжал мощной, хоть и трудноуправляемой силой.

— Это опасно? — спросила я.

Он усмехнулся, но без веселья.

— Некоторые считают эту руну опасной из-за её хаотичной энергии. Она может как защищать, так и разрушать. Но для нашей цели... она идеальна. Защитит того, кто будет её держать, от тёмной силы самого камня и направит эту силу в нужный момент прямиком в сердце Крампуса.

— Звучит всё равно опасно. Мне это не нравится.

— А думаешь, мне это нравится, барышня? — он бросил на меня искоса тяжёлый взгляд. — Я тут кузнецом не нанимался. В душе я самогонщик, если уж говорить о призваниях. Люблю тишину, покой и хороший, крепкий напиток. А не колдовать с проклятыми камнями.

Я невольно улыбнулась. Его грубоватый цинизм действовал на меня лучше любого успокоительного.

— Бьёрн, — сказала я после паузы. — Как у тебя получается сохранять такой... оптимистичный настрой? Даже сейчас?

Он задумчиво почесал щетинистую щёку, оставив на ней тёмную полосу от каменной пыли.

— Не знаю. Уродился таким. Мать мне всегда говорила, что мои хиханьки-хаханьки до добра не доведут. Судя по тому, что я здесь, видимо, она была права. — Он помолчал, потом добавил тише: — А может, когда столько всего повидаешь... понимаешь, что хмуриться — бесполезное занятие. Проще посмеяться. Всё равно конец у всех один. Главное — как дойдёшь.

— Ты очень строг к себе, — сказала я. — Ты хороший человек.

Бьёрн фыркнул, но в его глазах мелькнуло что-то мягкое, почти отеческое.

— Я гребанный недочеловек, недотролль. И мне нет места ни среди нечести, ни среди людей. Возможно, сдохнуть в бою — не самый плохой конец. — Он произнёс это так же тихо, больше себе, но, увидев, как изменилось моё лицо, поспешно добавил: — Не слушай старину Бьёрна, заболтался. Твой-то волчара точно выкарабкается. Он молод, горяч, и с этим, — он потыкал пальцем в почти готовый клинок, — он точно задаст перцу любому Крампусу.

Он подбросил в руке каменную заготовку, оценивая вес и баланс, и с удовлетворением крякнул. Потом взял кусок тёмного дерева и начал прилаживать его, формируя основу для рукоятки.

— Тебя парит то, что ты не совсем человек, как я? — спросил он вдруг, не глядя на меня. — Хочешь узнать, кто ты, откуда ноги растут?

Я вздохнула, обхватив колени руками.

— В какой-то степени... да. Это же естественно.

Глаза Бьёрна смягчились. Он отложил заготовку и повернулся ко мне, облокотившись о верстак.

— Элинор, слушай старика. Не надо. Не углубляйся в это. Не копай. Это не принесёт тебе счастья. Как не принесло его мне. — Он помолчал, выбирая слова. — Но, если уж узнаешь... что бы там ни было в твоём прошлом, оно тебя не определяет. Понимаешь? Кровь — всего лишь кровь. Не более. Я вот бросил стезю моей семьи. Переехал сюда, в эту дыру, ещё до всей этой истории с Крампусом. Потому что устал. Потому что захотел по-другому. Ты тоже можешь найти свой путь. Свою дорогу.

— Но что это за путь? — прошептала я. — Куда он меня приведёт?

Он покачал головой; в его улыбке была грусть и мудрость.

— Я не могу ответить на твой вопрос, девонька. Это твой путь. И пройти ты его можешь только сама. Одна. Или... с попутчиками по дороге. — Он прищурился. — И знаешь что? Я считаю, Фенрир — не такой уж и плохой попутчик. Упрямый, да. Глупый иногда. Но вполне надёжный.

Я молчала, переваривая его слова. Они были простыми, грубыми, но в них была какая-то непреложная истина. От них стало легче. Сам того не ведая, этот угрюмый, сильный человек с кровью тролля в жилах помог мне взбодриться. Не обесценил мою боль, а просто... расставил всё по местам. Да, это часть меня. Но не вся я.

Бьёрн, увидев, что я задумалась, крякнул и снова взялся за инструменты.

— А сейчас, Элинор, я был бы очень рад, если бы ты пошла на кухню и исполнила свой долг экономки. Нет, я не сексист, — он поднял руку, будто отстраняясь от обвинения. — Я даже ещё не могу привыкнуть к этому современному слову. Но то, что ты готовишь, гораздо вкуснее, чем у Перхильды, и уж точно съедобнее, чем может получиться у Фенрира. Вообще, его белковая диета меня пугает. Ты уж что-нибудь с этим сделай.

Я невольно издала короткий смешок.

— Серьёзно, — продолжал он, делая вид, что очень сосредоточен на рукоятке. — Я хочу есть. Знаешь, сколько сил нужно, чтобы выточить кинжал из кремня? Не знаешь? То-то же! Старина Бьёрн заслужил немного женской заботы! Мясца какого, картошечки... Ну, или что там у вас, городских, в ходу.

Я встала с ящика, чувствуя, как онемевшие ноги покалывают. Но на душе было уже не так тяжело. Не светло, нет. Зато появилась какая-то опора.

— Хорошо, хорошо, — сказала я, подходя к двери. — Я подумаю, что можно сделать. Может, даже испеку что-нибудь. Только не обещаю, что будет «как у городских».

— Лишь бы не как у Перхильды! — крикнул он мне вслед. — Та в прошлый раз суп такой сварила, что я был готов умереть голодной смертью!

Я вышла на морозный воздух, и он снова ударил мне в лицо. Но теперь это было не больно, а бодряще. Я сделала глубокий вдох, глядя на тёмную линию леса за полями. Лес... Крампус... Всадники... Всё это было частью этого места. И теперь, выходит, частью меня.

Я не знала, что с этим делать. Но паника отступила, сменившись усталым, но твёрдым принятием. Бьёрн был прав. Путь предстоит пройти самой. Но, возможно, не совсем одной.

С этим странным, горько-сладким осознанием я направилась обратно к дому, чтобы накормить недотролля-самогонщика и, может быть, найти в простых, ясных действиях ещё немного своего нового, шаткого равновесия.