Их не было до вечера.

Я не знала, чем себя занять. После того как ужин был готов, а пирог отправился в духовку, Перхильда мягко, но настойчиво увела меня в свою комнату и нашла мне «спокойное» дело. Я сидела у стола, заваленного сушёными растениями, и разбирала спутанные стебли, очищая их от лишних листьев. От них пахло полынью, кажется. Каждое движение было механическим, почти медитативным, и я погрузилась в него, пытаясь заглушить навязчивый стук тревоги в висках.

Перхильда же, стоя у массивной столешницы, готовила что-то в ступке. Звук пестика был ритмичным и успокаивающим.

— Эта травка, — сказала она вдруг, не поднимая глаз от своей работы и кивая на пучок серебристых листьев у меня в руках, — хороша от тревоги. Если заварить как чай. Но в больших дозах вызывает кошмары.

— А это? — я ткнула пальцем в другую, с мелкими фиолетовыми цветочками.

— Кровохлёбка. У неё кровоостанавливающее действие. Но используют её не только для этого. У неё есть даже лёгкое седативное действие, хотя для этого её редко применяют. Хочешь попробовать? — Она метнула на меня быстрый взгляд и, когда я отрицательно покачала головой, продолжила. — Ты вся натянута, как струна, Элинор. Он сильный. Он вернётся.

— Я знаю, — пробормотала я, но голос выдал меня, задрожав на последнем слоге. — Просто… ждать тяжело.

— Всё тяжело, что по-настоящему важно, — философски заметила Перхильда, перекладывая толчёную смесь в маленький глиняный горшочек. — Любовь. Война. Приготовление идеального бульона.

Я чуть не фыркнула, но в горле встал комок. Она была права. Её спокойная, деловая суета, эти склянки, мази, бинты, которые она методично готовила, — всё это было её способом вносить вклад. Занять себя. И меня — удержать от того, чтобы я, по своей уже сложившейся традиции, не полезла в очередную неприятность. Я была ей благодарна: и за эту занятость, и за молчаливую поддержку, и за тепло, которое шло от неё. Несмотря на всю её чопорность и колдовскую таинственность, в ней чувствовалась материнская, глубокая забота.

Внезапно она замерла. Пестик остановился на полпути. Её взгляд устремился в пространство, будто она прислушивалась к чему-то, чего не слышал я. Лицо стало сосредоточенным, почти суровым.

— Перхильда? — тихо спросила я.

Она не ответила. Резко отложила ступку, схватила со стола небольшой холщовый мешочек и начала быстро, почти лихорадочно сбрасывать в него баночки с мазями, флаконы с настойками, рулоны чистых бинтов.

— Нужно вниз, — сказала она коротко, и в её голосе впервые за весь день прозвучала тревога. — Сейчас.

Моё сердце провалилось. Я вскочила, рассыпав очищенные стебли по полу. Перхильда уже шла к двери, и я поспешила за ней, спотыкаясь о собственную тень.

Мы спустились по лестнице, и холодный воздух прихожей ударил в лицо после уюта комнаты с травами. А потом я почувствовала запах. Медный, резкий, знакомый до тошноты — запах крови.

В гостиной уже были Фенрир и Бьёрн. И Скади, которая суетилась вокруг них с непривычным, злым выражением на лице.

Картина была удручающей. Бьёрн, массивный и обычно непоколебимый, сидел на краю дивана, сгорбившись. Вся его куртка и свитер на груди были пропитаны тёмными, липкими пятнами. В руках он сжимал что-то большое и тёмное — кусок камня размером с его ладонь. Но больше всего меня поразило его лицо — землисто-серое, с капельками пота на висках.

Фенрир сидел рядом. На нём не было видно обширных кровавых пятен, но он сидел как-то слишком прямо, неестественно, зажав ладонью левое плечо. Его зубы были стиснуты, а по скуле пробегала дрожь.

— Скорее! — крикнула Скади, заметив нас. Её голос звенел от напряжения. — Его ранили серебром!

Я не знала, что это значит, но её тон мне не понравился. Я бросилась к Фенриру, но Перхильда оказалась быстрее. Она твёрдо отстранила меня в сторону и опустилась перед ним на колени, уже раскрывая свой мешочек.

— Как это произошло? — спросила она, и её пальцы уже расстёгивали замёрзшую молнию на его куртке.

Фенрир сделал глубокий, шипящий вдох, будто каждое движение причиняло нестерпимую боль.

— Мартин, — выдавил он сквозь зубы. — Подстерёг у опушки, когда мы уже почти выбрались. Выстрелил в спину… из обреза. Пуля прошла навылет. Повезло.

— Повезло? — Скади, стоявшая рядом, всплеснула руками. — Серебро для тебя яд, Фенрир! Ты это знаешь!

— Этот Мартин — трусливая шавка! — проревел Бьёрн, и его голос охрип от боли и ярости. Он швырнул кусок камня на низкий стол перед диваном. Камень глухо стукнул по дереву и… замер, но не совсем. Мне показалось, будто от него исходит лёгкая, зловещая вибрация. — Как и вся его семья! Никогда у них чести не было, одна подлость в крови!

— Он у меня ещё своё получит, — прорычал Фенрир и попытался встать. Мышцы на его шее напряглись, лицо побелело.

— Нет! — я присела рядом, положив руки ему на колени, преграждая путь. — Пожалуйста, Фенрир, не двигайся. Тебе больно? Как я могу помочь?

Он посмотрел на меня. Его синие глаза, обычно такие ясные и твёрдые, были затуманены болью, но в их глубине теплилось что-то тёплое, почти нежное.

— Всё в порядке, милая, — сказал он, и голос его сорвался на хрипоту. — Пустяки.

— Я же вижу, что не пустяки! — воскликнула я, и в голосе прозвучала сдавленная дрожь. — Зачем вы туда пошли? Неужели нельзя было остаться здесь, переждать?

Бьёрн мотнул головой в сторону камня.

— Вот эта штука, девочка, поможет нам разобраться с Крампусом раз и навсегда. Другого шанса могло и не быть.

Я посмотрела на камень. Он был тёмным, почти чёрным, но в его глубине поблёскивали красноватые прожилки, будто застывшие капли крови. От него исходил лёгкий, неприятный холодок.

— Как? — спросила я, не понимая.

Перхильда, уже сняв с Фенрира куртку и разрезав ножницами свитер, ответила, не отрываясь от осмотра раны. Её лицо стало непроницаемым.

— Это его жертвенный камень. В нём сосредоточена огромная сила, связывающая его с этим местом и с теми, кто ему поклоняется. Если что-то и может его уничтожить, так только оружие, сделанное из него же. Зло, порождённое им самим.

— Оружие из камня? — переспросила я, ошеломлённо.

— Да, — тяжело дыша, сказал Бьёрн. — Это кремень. Твёрдый, проклятый, но поддаётся обработке. Из него получится неплохой кинжал или наконечник для стрелы. Лишь бы всадить поглубже в его гнилое сердце.

Перхильда достала флакон с мутной жидкостью и начала промывать рану Фенрира. Жидкость, соприкасаясь с краями раны, зашипела и запенилась белой пеной. Фенрир вздрогнул, стиснув зубы ещё сильнее. От раны шёл лёгкий, едкий дымок и запах гари. Края плоти выглядели неестественно — серыми, будто припорошёнными пеплом.

— А мне-то может кто-нибудь помочь? — проворчал Бьёрн, с трудом поворачивая голову. — Или старина Бьёрн не заслужил и капли женской заботы?

Я уже хотела подойти к нему, но Перхильда, не отрываясь от Фенрира, властно сжала моё запястье.

— Скади, — сказала она, и в её голосе впервые зазвучала сталь. — Не стой столбом. Помоги Бьёрну.

Скади, стоявшая поодаль со скрещенными на груди руками, резко подняла подбородок.

— Я? Почему это должна делать я?

— Не спорь со мной, девчонка, — голос Перхильды стал тише, но оттого лишь опаснее. — Умерь гордыню. Он тоже рисковал ради нас всех. И ран у него не меньше.

По лицу Скади пробежала волна негодования. Было видно, что ей не хочется помогать тому, кто, по её мнению, хочет уничтожить её лес. Но под жёстким взглядом Перхильды она сжала губы и сразу шагнула к Бьёрну. Её движения были резкими, почти грубыми, однако, когда она стала помогать ему снимать пропитанную кровью куртку, её пальцы оказались на удивление ловкими и аккуратными.

Она окинула его рваные раны быстрым, оценивающим взглядом, затем без лишних слов взяла тот же флакон с отваром и начала промывать. Бьёрн зашипел, но не отстранился. Напротив — он смотрел на неё с таким благоговейным обожанием, словно перед ним была не раздражённая девушка, а сошедшая с небес целительница.

— Царапаешься, как рысь, — прохрипел он, и в его голосе пробивалась усталая усмешка, — а руки… золотые. Не ожидал.

Скади проигнорировала его слова, сосредоточенно работая. Но кончики её ушей слегка порозовели.

Перхильда тем временем дала Фенриру выпить какую-то густую, тёмную настойку прямо из горлышка небольшой склянки. Он скривился, но проглотил.

— Теперь, — сказала Перхильда, обращаясь ко мне, — отведи его в комнату. Уложи и накорми. Он должен отдыхать.

— Нужно заняться камнем, — попытался возразить Фенрир, делая движение, чтобы подняться. — Сейчас. Мартин ещё что-нибудь выкинет, нельзя терять время.

— Нет, — твёрдо сказала Перхильда. — Вы будете отдыхать. Камень побудет у меня. Завтра я его отдам. До Йоля ещё есть время. Ты сейчас бесполезен, Фенрир, и ты это знаешь.

Он хотел спорить дальше, но я уже встала и взяла его под локоть — со здоровой правой стороны.

— Пошли, — сказала я тихо, но настойчиво. — Хочешь, чтобы я тебя тащила?

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то вроде усталой покорности. Нехотя он позволил поднять себя с дивана, опираясь на меня. Я почувствовала, как он дрожит — мелкой, внутренней дрожью, которую невозможно остановить силой воли. От него пахло кровью, лесом и ядом серебра.

Перед тем как выйти из гостиной, я оглянулась. Скади, всё ещё цокая языком, накладывала на раны Бьёрна широкие повязки. Раны были глубокими, но, казалось, уже не кровоточили так сильно.

— Не надо зашивать, — бормотал Бьёрн, блаженно щурясь. — Само затянется. У меня живучесть, ты ж знаешь.

— Если будешь дёргаться — зашибу, — отрезала Скади, но её угроза звучала уже без прежней остроты.

— Скади, радость моя, — сказал Бьёрн, и его грубый голос внезапно стал тихим, почти задушевным. — Твои бархатные ручки… лучше любого лекарства.

— Если хватает духу распускать такую лесть, значит, с тобой всё в порядке, — фыркнула она и сделала движение, чтобы отстраниться.

Но Бьёрн мягко, и непреклонно удержал её за запястье. Его огромная ладонь почти полностью скрыла её тонкую руку.

— Нет, мне плохо, — сказал он с преувеличенной скорбью в голосе. — Очень плохо. Умираю, честное слово. Побудь со мной ещё хоть чуть-чуть.

— Ты минуту назад говорил, что всё заживёт! Как ты смеешь мне врать? — зашипела она, но не вырвала руку.

Я видела, как под строгим взглядом Перхильды Скади закатила глаза, но… смягчилась. Совсем чуть-чуть.

— Ладно уж, — сквозь зубы процедила она. — Пойду, принесу тебе хоть поесть что ли. Сиди смирно.

Она удалилась на кухню, а я помогла Фенриру добраться до его комнаты. Дорога казалась бесконечной. Он шагал, преодолевая каждый шаг усилием воли, и я чувствовала, как его мускулы напряжены до предела под моей рукой.

В комнате было прохладно. Я помогла ему снять оставшуюся окровавленную одежду, стараясь не смотреть на жутковатую рану на плече, и уложила в постель. Теперь его трясло заметнее.

— Пойду на кухню, — сказала я, поправляя одеяло. — Принесу еды. Ты слаб, и тебя не было весь день.

Он удержал меня, ухватившись за край моего свитера.

— Не сейчас, — прошептал он. — Позже. Ляг рядом. Пожалуйста.

Я посмотрела на него — на этого сильного, грубоватого мужчину, который сейчас выглядел таким уязвимым. В его глазах читалась не физическая слабость, а потребность в близости, в подтверждении того, что он не один.

— Но пирог… — слабо попыталась я возразить.

— Пирог подождёт, — сказал он, и в его голосе прозвучала самая жалобная нота, на какую он только был способен. — Сейчас мне нужна твоя поддержка больше, чем еда.

Я сдалась. Скинула обувь и легла рядом с ним на край кровати, стараясь не задеть его раненое плечо. Он немедленно притянул меня к себе, обвил здоровой рукой и прижал к груди. Я прислушалась: его сердце билось часто и гулко. От него исходил жар, но кожа была прохладной.

— Фенрир, — тихо сказала я, уткнувшись носом в его грудь. — Ты точно уверен в своём решении? Убить его?

— Уверен, — ответил он без колебаний, и его рука сжала меня чуть сильнее.

— Это так опасно. Что, если ты… — я не смогла договорить. Слова «не вернёшься» застряли в горле, как кость.

Он ещё крепче прижал меня к себе, будто пытаясь вдавить в своё тело.

— Этого не случится. Я вернусь. А потом… мы будем вместе. Будем жить настоящей жизнью.

Я помолчала, слушая, как бьётся его сердце. Потом осторожно, почти шёпотом, спросила:

— Но… может, есть другой путь? То, о чём говорила Скади. Очистить его, а не убивать.

Он замолчал. Его дыхание стало ровным, но слишком контролируемым. Я почувствовала, как напряглись мышцы его спины под моей рукой.

— Даже если бы я передумал, — наконец сказал он глухо, — уже слишком поздно. Нас осталось слишком мало. Ритуал очищения… цена за его проведение будет непомерной. Боюсь, у нас просто не хватит сил его совершить, а он… он воспользуется моментом и убьёт нас всех.

— Но, может быть, — я подняла голову, чтобы посмотреть ему в глаза, — может быть, я как-то могу помочь? Ты говорил, во мне есть примесь. На четверть, может быть. Если нужна кровь… сила…

— Нет, — оборвал он меня резко, почти грубо. Его глаза вспыхнули синим огнём, в котором плескались боль и что-то похожее на страх. — Ты можешь помочь, только поддерживая защиту дома. Твоя кровь для другого не сгодится. В ней недостаточно силы.

Он солгал. Я поняла это сразу. Не по дрожи в голосе — его голос был твёрдым. А по тому, как он отвёл глаза. По тому, как его пальцы непроизвольно вцепились в простыню рядом с моим бедром. Он знал. Он знал, что путь есть, и знал, что моя кровь — сильная, нестабильная — могла бы стать ключом. И он отрицал это, потому что боялся. Боялся, что я закончу, как та девушка-экономка, что сгорела заживо, пытаясь стать катализатором. Боялся потерять меня так же, как потерял родителей.

Но я тоже боялась. Боялась потерять его. Не хотела, чтобы он принёс себя в жертву в этой яростной, одинокой вендетте. В моей жизни было столько тьмы. И этот мужчина, этот дом, этот странный, опасный мир — в нём, как ни парадоксально, я впервые почувствовала себя живой и нужной. Этот луч света на краю пропасти был таким хрупким. И я просто не могла позволить ему погаснуть.

Фенрир, словно почувствовав мои мысли, наклонился и мягко поцеловал меня в лоб. Его губы были сухими и горячими. Нежность, на которую у него ещё находились силы, растаяла во мне, смешавшись с горечью.

Я снова зарылась лицом в его грудь, вдыхая его запах, стараясь запомнить каждую деталь этого момента: тепло его тела под одеялом, шероховатость старых шрамов под моей ладонью, ритм его сердца. Я думала о камне на столе в гостиной, о молчаливом призраке в подвале, о словах «Найди. Уничтожь. Освободи». Думала о Скади и о нашей ночной встрече.

Пока я размышляла, дыхание Фенрира стало глубже, ровнее. Напряжение постепенно покинуло его тело. Он уснул, истощённый болью, ядом и битвой.

Я лежала рядом, прислушиваясь к его мерному дыханию, и смотрела в потолок, где танцевали тени от слабого огня в камине. Страх сжимал сердце ледяными пальцами, но под ним копошилось что-то новое — упрямое, твёрдое. Решение, которое медленно кристаллизовалось в темноте.

Он не хотел моей помощи? Не хотел рисковать мной? Что ж. Похоже, пришло время мне научиться рисковать самой.