Я всё ещё до конца не осознавала, что делаю, шагая по просторным коридорам офиса «Эйдолона». Мрамор под ногами казался ледяным даже сквозь подошвы моих лодочек. На мне был строгий чёрный костюм оверсайз, по задумке портного призванный придать мне серьёзности и деловитости. Линии плеч казались чересчур резкими, а брюки — чуть более мешковатыми, чем следовало бы. Но внутри этого пиджака я совсем не ощущала уверенности, которую он должен был излучать. Наоборот, с каждым шагом, отдающимся эхом от стеклянных перегородок, волнение во мне только нарастало, пульсируя где-то под ложечкой.

Мне так не хватало молчаливого Цербера. Он никогда не пытался подбодрить меня пустыми словами или давать непрошеные советы — он просто всегда шёл за моей спиной. Одно его присутствие неизменно вселяло в меня абсолютное спокойствие все эти три года. А сейчас я осталась одна, перед лицом самого важного решения, которое мне предстояло принять. Но я должна была проявить силу — впервые не ради собственной прихоти или мимолётного каприза, а ради тех, кто меня окружал.

Когда я подошла к конференц-залу, дорогу к которому мне так любезно подсказала девушка на ресепшене внизу, — она ещё так старательно делала вид, что не замечает моего побелевшего лица, — я остановилась. Сердце неровно билось, разгоняя адреналин по венам. Рука заметно дрожала, когда я взялась за тяжёлый хромированный поручень двери. Я глубоко вдохнула, задержала воздух в лёгких, досчитала до пяти и медленно выдохнула, представляя, как весь страх вытекает из меня вместе с тёплым дыханием. А затем распахнула дверь.

Зал встретил меня давящей тишиной и блеском огромной хрустальной люстры, свисавшей с потолка сотнями ледяных капель и преломлявшей свет радужными искрами. Вдоль длинного, зеркально отполированного стола, в котором отражались наши призрачные фигуры, сидели знакомые лица. Я знала их всех — мы часто виделись на скучных корпоративных вечерах, где шампанское лилось рекой, или на собраниях вроде этого, когда я всё же соизволяла оторвать свою задницу от шезлонга где-нибудь на Бали и явиться, чтобы насолить отцу. Стоило мне войти, как все взгляды, словно по команде, скрестились на мне. В воздухе повисло ощутимое напряжение.

Я расправила плечи и сделала пару шагов вглубь зала, стараясь смотреть не на их оценивающие лица, а на огромный чёрный экран в центре, на котором белым светом горел логотип «Эйдолона» — стилизованная буква «Э», напоминающая и греческую сигму, и замочную скважину. В этот миг я казалась себе лишним, неправильным пятном на этом полированном до блеска полотне корпоративного величия. Стараясь лишний раз не дышать, чтобы не выдать волнения, я подошла к единственному пустому месту во главе стола.

Напротив меня, на таком же массивном кресле с высокой спинкой, сидел мой отец, Леонид Корсаков. Он явно не ожидал меня увидеть. Его холёное лицо на мгновение вытянулось от удивления. Но он быстро взял себя в руки; лишь желваки на скулах заходили ходуном, а пальцы сжали многострадальную ручку «Паркер».

По обе руки от отца, словно верные церберы — простите за невольный каламбур — сидели мои братья. Алексей, в безупречно сидящем сером костюме, тут же бросил на меня колючий, подозрительный взгляд, не предвещавший ничего хорошего после окончания совещания. В его глазах читался холодный юридический расчёт: он уже прикидывал в уме, как обернуть моё появление против меня же.

Илья… О, Илья выглядел так, будто его лицо использовали в качестве боксёрской груши. Отёкшее, с багровыми пятнами вокруг носа и глаз, с пластырем на переносице, он, видимо, ещё отходил от операции на носу, который ему так профессионально разбил Цербер. Он посмотрел на меня с такой концентрированной ненавистью, что я сразу поняла: в его лице я нажила себе заклятого врага до конца жизни. И это чувство было абсолютно взаимным.

Я откинулась в кресле, стараясь принять максимально расслабленную позу и делая вид, что мне всё равно, хотя сердце в груди колотилось как сумасшедшее, грозя проломить рёбра. Место напротив отца всегда принадлежало деду. То, что я заняла его, само по себе было вызовом, объявлением войны без единого выстрела.

— Какая жалость, что мне не пришло уведомление о встрече, — произнесла я, лениво растягивая слова и рассматривая идеальный маникюр, чтобы не встречаться ни с кем взглядом. — Но, к счастью, я как раз была рядом. Решила заглянуть в офис, поинтересоваться, как поживает наш новый филиал. Атмосфера тут, знаете ли, весьма располагает.

Я тут же повернулась к сидящему рядом мужчине — тучному, с массивным золотым перстнем на мизинце, — и одарила его самой светской из своих улыбок. Он, как и я, и все здесь присутствующие, сидел с капсулой-переводчиком в ухе и прекрасно понимал меня.

— Офис в лучших традициях сингапурского общества. Я, кстати, раньше в этой стране никогда не была. Правда, здесь миленько? Эти пальмы в кадках, автоматические жалюзи… А вы не находите, что кондиционеры здесь морозят так, будто мы находимся в Антарктиде, а не на экваторе?

Мужчина, явно обескураженный моей внезапной болтовнёй, растерянно захлопал глазами и выдавил что-то нечленораздельное вроде: «Да, да, тут ничего». Он явно не привык, чтобы на собрании акционеров уровня «судьба корпорации» кто-то обсуждал систему климат-контроля.

Отец, всё больше теряя терпение и багровея шеей, грохнул ладонью по столу, заставив подпрыгнуть бокалы с водой.

— Что ты здесь делаешь? — прорычал он, чеканя каждое слово так, будто забивал гвозди.

— Пришла на совещание, как и все, — неспешно ответила я, поднимая на него взгляд. Я постаралась вложить в него всю холодную невозмутимость, на какую была способна. — А что, нельзя? Я вроде как ещё с утра была одним из основных акционеров. Или что-то изменилось за то время, пока я шла от лифта?

Нужно отдать отцу должное: он умел держать лицо. Ни один мускул не дрогнул, ни одна эмоция не отразилась на этом лице. Только пальцы, сжимавшие колпачок ручки «Паркер», нервно и часто щёлкали, пока он меня слушал.

Раздался спокойный, умиротворяющий голос Николая. Наш общий с Евой знакомый, представительный пожилой мужчина с серебряной сединой и умными, проницательными глазами, произнёс, обращаясь к отцу:

— Леонид, мы все занятые люди, у нас плотный график. Может, оставите ваши семейные разборки на потом, на ужин в узком кругу? На чём мы остановились? Кажется, ты хотел кого-то представить собранию?

Отец откашлялся, возвращая себе деловой вид. Его лицо снова стало маской радушного управленца.

— Да, ты прав, Николай. Спасибо, что напомнил. Михаил Сергеевич, как я уже сказал ранее, не может присутствовать на собрании по состоянию здоровья и лично представить нового сотрудника, поэтому эту почётную обязанность я возьму на себя. Позвольте представить вам человека, который станет нашей новой движущей силой, — он сделал широкий жест в сторону, — новый инженер, который будет работать рука об руку с нашим основателем: Джексон Лим.

Кровь тут же ударила мне в голову с такой силой, что в ушах зазвенело. Подавшись чуть вперёд, я разглядела, что через одно место от Алексея действительно сидел именно он. Лим собственной персоной, в тёмно-синем итальянском костюме, с идеальной укладкой и этой своей отвратительно самоуверенной полуулыбкой. Над ним склонилась Персефона — её волосы были собраны в строгий пучок, — она что-то тихо и вкрадчиво говорила ему, указывая тонким пальцем в открытую папку. Но стоило его представить, как она выпрямилась за его спиной и сложила руки перед собой в замок. Точно так же, как она всегда делала на подобных собраниях с дедом. Жест покровительства.

Лим поднялся с места, и его улыбка стала ещё шире. С льстивой, хорошо отрепетированной интонацией он произнёс, обводя зал взглядом:

— Позвольте сказать пару слов. Я искренне рад и безмерно польщён работать в такой большой и перспективной компании, как «Эйдолон». Возможно, кто-то из вас уже знает меня по работе в «NeoPanthera Technologies» и знаком с теми андроидами, которых я создавал. Уверяю вас, джентльмены, здесь я не потеряю в качестве, а даже наоборот — собираюсь его поднабрать, впитать всё лучшее, что есть у вас, и приумножить.

Вот же лживая свинья. «Поднабрать» он пришёл… как же. За биопроцессорами ты охотишься так же, как и я, змеёныш.

— А как же ваша прошлая компания? — подала я голос, невзначай рассматривая документы перед собой. Я знала, что это мелочно, но удержаться не могла. — Вы, кажется, проработали в ней много лет, построили карьеру, собрали команду. Так вы платите ей за все возможности, что она вам дала, предательством, уходя к прямым конкурентам, стоило им открыть здесь филиал? А я думала, у сингапурцев есть гордость и понятие корпоративной этики.

Отец уже открыл рот, чтобы рявкнуть на меня, перекрыть поток моего яда, но Лим неожиданно поднял руку, останавливая его. Он удостоил меня взгляда — холодного, оценивающего, словно мы с ним никогда не были знакомы и не обсуждали планы по свержению моей семьи пару дней назад.

— Время не стоит на месте, госпожа Градова, — ответил он ровным, лишённым эмоций голосом. — Прогресс несётся вперёд, как скоростной поезд, и я хочу нестись вместе с ним, а не стоять на перроне и махать платочком. И если для этого нужно сменить компанию, какой бы старой и заслуженной она ни была, то так тому и быть.

— А если ветер прогресса подует из другой стороны? — спросила я, не скрывая сарказма. — Вдруг завтра какой-нибудь стартап из Кремниевой долины предложит вам более жирный кусок? Тоже побежите к ним, сверкая пятками, прихватив наши секреты?

— Хватит! — всё же рявкнул отец, с грохотом опуская кулак на стол. Звук был такой, что стоявшая перед ним бутылка с минеральной водой жалобно звякнула. — Это собрание акционеров, а не дешёвое ток-шоу!

Я тут же изобразила невинный жест, прикрыв рот рукой, будто слова вырвались случайно, сами собой. Но то, как в этот момент сверкнули глаза Лима — настоящей, неприкрытой угрозой — дало мне мощный прилив адреналина и сил продолжать этот бой. Ему было плевать на «Эйдолон» и на моего отца. Он был хищником, которого я сама же пригласила в наш огород.

Джексон плавно опустился на стул, поправив узел галстука. Сидящий рядом акционер — подтянутый пожилой китаец с непроницаемым лицом, которого я видела впервые, — одобрительно пожал ему руку и что-то прошептал на ухо. Лим тут же перешёл на мандарин, его речь полилась быстро и мелодично.

Отец взял паузу, позволяя гулу голосов заполнить зал. Акционеры были взбудоражены. Если сам Градов-старший решил пригреть под крылом такого маститого инженера, значит, монолит власти задрожал — дед явно готовился передать бразды правления, и каждый из сидящих здесь хотел угадать, кому. Отец вскинул руку, призывая к тишине. Не сразу, но зал присмирел — любопытство пересилило.

— Помимо кадровых перестановок, у нас есть ещё одна, не менее важная новость, — начал он, и в его голосе прорезались нотки триумфатора, загоняющего последний гвоздь в крышку гроба своих врагов. — Продажи по всему миру бьют исторические рекорды. Презентация нового поколения базовых моделей прошла с оглушительным успехом, крупные корпорации уже начали внедрять их в свои структуры по всему земному шару. Друзья, с гордостью сообщаю: наши акции подскочили на десять процентов. Мы все стали ещё богаче.

Он позволил себе скупую, почти отеческую улыбку и сплёл пальцы перед собой.

— Но денег никогда не бывает слишком много, как мы все прекрасно знаем. Поэтому, посовещавшись с ключевыми членами семьи, мы приняли решение сменить курс. Слегка скорректировать вектор развития.

— Сменить курс? — Николай бесцеремонно перебил его, подавшись вперёд. Его голос прозвучал резко и требовательно. — Вы только что сказали, что всё идёт прекрасно, показатели зашкаливают. Зачем ломать то, что работает как швейцарские часы?

Отец недовольно поморщил нос, словно от дурного запаха, но ответить не успел. В игру вступил Илья, решив, видимо, отработать свой кусок хлеба, несмотря на разбитое лицо.

— «Эйдолон» давно перерос статус компании мирового уровня, — произнёс брат, стараясь говорить чётко, несмотря на заклеенный нос, отчего его голос звучал гнусаво и неприятно. — Мы начинали как маленький стартап со «спутников жизни», но теперь захватили рынок труда. Мы заменили людей везде: на стройках, заводах, в ресторанных залах и на ресепшенах. Это развязало бизнесу руки и многократно повысило рентабельность. Андроидам не нужны больничные, они не вступают в профсоюзы и не требуют ежегодной прибавки к зарплате.

По залу прокатился одобрительный смешок — жирный, маслянистый, от которого меня затошнило.

— Достаточно вовремя заряжать аккумуляторы и проводить плановое техобслуживание раз в год, — подытожил Илья, явно довольный произведённым эффектом. — Наша обновлённая базовая линейка призвана окончательно решить «человеческий вопрос» в сфере обслуживания. Мы полностью вытесним людей из сервиса, оставив им только роль наблюдателей.

Я до боли сжала в пальцах тяжёлую ручку, лежавшую передо мной на столе. Холодный металл впился в ладонь. Я до крови прикусила язык, чтобы не выкрикнуть всё, что думаю об этом. Какой же идиоткой я была. В своей беззаботной, эгоистичной жизни я не замечала чудовищной картины целиком. Наша компания не просто развлекала толстосумов, поставляя им идеальных партнёров, — она методично, слой за слоем, срезала живую кожу с целого социального класса.

Те, кто не успел получить высшее образование или, получив его, не смог устроиться по профессии, теряли работу. Но у них оставался призрачный выбор: переучиваться на обслуживание тех самых машин, которые выставили их за дверь, или бежать. Уезжать в нищие страны, где «обычные» человеческие руки всё ещё стоили дешевле электричества. Но не все могли уехать. Большинство оставалось, обивая пороги бирж труда в поисках хотя бы какой-то работы. «Эйдолон» действовал ювелирно, почти милосердно в своей жестокости, и это пугало больше всего. Компания не стремилась спровоцировать шквал массовых сокращений, из-за которых простые люди вполне могли выйти на протесты, — нет, она мониторила кадровый дефицит. Стоило рынку «проголодаться», как мы тут же скармливали ему новую партию обученных андроидов. Люди просто не успевали опомниться: вакансия испарялась, и какая-нибудь условная тётя Валя вдруг осознавала, что как вахтёрша она больше никому не нужна. Её место уже занял безликий, но эффективный автомат.

— Ну и чего нам ещё желать? — подал голос один из акционеров, вальяжно развалившись в кресле. — Или у вас есть идеи о новой линейке ваших элитных шлюх? Не хотите расширить ассортимент для мужчин, а? Я, конечно, понимаю: дамы нынче зарабатывают наравне с нами и куда охотнее клюют на рекламу, но лично я не отказался бы от новой женской модели. Более… молчаливой и покладистой. А то от болтовни моей Афродиты порой голова раскалывается, словно у меня дома не андроид, а радиоточка.

Илья осклабился, подаваясь вперёд. Даже сквозь синяки и отёки проступило его привычное самодовольное выражение лица:

— Тогда просто прикажите ей заткнуть рот тем, что у вас между ног. Я всегда так делаю, когда моя начинает действовать на нервы. Действует безотказно и, главное, надолго.

По залу прокатился противный смешок. Кто-то одобрительно закивал, кто-то хлопнул ладонью по столу. Акционер вытер выступившую от смеха слезу и восхищённо покачал головой:

— А это мысль, Илья Леонидович, спасибо за ценный совет!

Николай, до этого хранивший молчание, помрачнел. Его благородное лицо исказила гримаса брезгливости.

— А я-то, наивный старый дурак, думал, что Афродиты созданы для любви, — негромко, но отчётливо произнёс он, глядя прямо перед собой. — Имя всё-таки обязывает. Богиня любви, а не… — он запнулся, подбирая цензурное слово, и махнул рукой.

— Николай, умоляю вас, не начинайте, — отец закатил глаза с видом человека, смертельно уставшего от чужих глупостей. — Не нужно романтизировать продукт, как это делает Михаил Сергеевич. Я понимаю, вы люди одного поколения и воспитания, но пора наконец усвоить простую истину: это товар. Продукт для вашего удовольствия и больше ничего. Они запрограммированы быть счастливыми, удовлетворяя вас. Их «счастье» — это ваша удовлетворённость.

— Моя Афродита порой кажется мне умнее и душевнее многих людей, которых я встречал в этом зале, — упрямо добавил Николай, глядя куда-то в центр стола, словно пытаясь разглядеть там истину.

Алексей коротко, по-собачьи гавкнул смехом:

— Знаете, Николай, такими словами вы оскорбляете всех присутствующих здесь. Мы всё-таки пока ещё люди, а не куклы.

— Он прав, — поддакнул сосед Николая, сухой мужчина с бегающими глазками. — Они просто заточены под выполнение команд. Вы проводите с ней слишком много времени, вот вам и мерещится всякое. Возьмите себе другую Афродиту для разнообразия, а лучше — развлекитесь сразу с двумя. Поверьте моему опыту, вы быстро поймёте, что они штампуются по одному лекалу.

Николай смутился и замолчал, словно его только что публично раздели и высекли розгами. Я видела, как побелели костяшки его пальцев, сжатых на подлокотнике. Я видела, как трепетно он относится к своей модели. Когда он смотрел на неё, в его глазах лучилась настоящая, живая нежность — то, чего я никогда не видела у своего отца. И, видит бог, его Афродита отвечала ему тем же — она буквально дышала им одним.

— Довольно балагана, — отец оборвал смешки, возвращая разговор в деловое русло. Он бросил на меня быстрый, подозрительный взгляд: всё это время он ждал от меня какой-нибудь выходки, ядовитого комментария или истерики, чтобы получить законный повод выставить меня за дверь. Но я сдерживала себя из последних сил, и он, не дождавшись, продолжил: — Мы готовы занять новую, абсолютно свободную нишу. И это будет армия. Оборонная промышленность, господа.

Отец сделал театральную паузу, позволяя словам осесть в звенящей тишине зала. Я украдкой посмотрела на Персефону. Всё это время она стояла за спиной Лима неподвижным и бесстрастным изваянием, не реагируя на сальные шутки. Но стоило отцу озвучить истинную цель встречи, как она едва заметно, почти неуловимо для человеческого глаза, напряглась. Или мне только показалось?

— Вы в своём уме, Леонид? — толстый акционер справа от меня, с которым я завела разговор и который всё собрание не мог оторваться от телефона, едва не выронил свой гаджет. — Вы предлагаете нам соперничать с государством? С военно-промышленным комплексом?

— Зачем сразу соперничать? — отец усмехнулся, его глаза жадно блеснули в свете люстры. — Мы будем им продавать. И не только им. Только представьте себе перспективы, — он вытянул руку вверх и разжал ладонь, словно провозглашал лозунг с трибуны на митинге. — Бесконтактная война! Чистая, стерильная, без потерь среди мирного населения. Больше никакой пролитой крови наших солдат. Разве что немного синтетического масла, но кого это будет волновать?

— Зная наши аппетиты в ценообразовании, — мужчина жадно закусил губу, — далеко не все страны потянут такие закупки. А что будет, если наши машины столкнутся с живыми людьми на поле боя? Они же технически не способны поднять руку на человека. Протоколы безопасности никто не отменял.

— О протоколах можете не беспокоиться, — Алексей перебил его с холодным спокойствием. — В систему уже вшит специальный алгоритм обхода фундаментальных ограничений. Если вас интересуют технические нюансы, — он кивнул в сторону Лима, — наш новый ведущий инженер с удовольствием просветит вас после собрания. Но сейчас важно только одно: какие колоссальные финансовые и политические возможности это открывает перед «Эйдолоном».

— Значит, вы хотите, чтобы мы, все собравшиеся здесь, единогласно сказали «да»?

— Простите, но нужно быть полным идиотом, чтобы проголосовать «против», — парировал Алексей с уничижительной усмешкой. — Это не просто ниша, это золотая жила. Клондайк. И мы начнём её разработку немедленно, пока нас не опередили.

Акционер, который грезил о «молчаливых Афродитах», подался вперёд с горящими глазами:

— У нас уже есть реальные заказчики? Я хочу услышать конкретные цифры и имена, а не общие слова.

— Да, — Алексей бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд. — Я лично провёл предварительные переговоры с американской стороной. У них есть интерес к нашей разработке. На днях мы планируем отгрузить пробную партию для полевых испытаний в условиях, приближенных к боевым.

Худощавый и сухой акционер, сидящий по мою другую руку, всё это время заполнявший ежедневник мелким бисерным почерком, поднял голову:

— У нас не возникнет проблем с властями? Центральный офис «Эйдолона» зарегистрирован в Москве. Американцы, как мы понимаем, — наши прямые геополитические… оппоненты. Нас не объявят предателями или иноагентами на следующее же утро после первой поставки?

Алексей снисходительно усмехнулся, словно объясняя прописную истину неразумному ребёнку:

— Уверяю вас, у компании достаточно ресурсов и связей, чтобы решить этот вопрос. Нужные люди в нужных кабинетах получат свои дивиденды, министерство обороны — существенную скидку на крупные заказы. Вы не хуже меня знаете, как работает эта система.

— Знаю, — сухо отозвался мужчина. — Но страна стремительно закрывается, и это не может не тревожить. Именно эта изоляция в своё время позволила нам подняться — зарубежные аналоги стоили в пять раз дороже «Эйдолонов», а таможенные пошлины делали их просто неподъёмными. И хотя наши машины действительно хороши, признаем: фора была искусственной, и она может исчезнуть в любой момент.

— Боитесь рискнуть, господин Белицкий? — прищурился Алексей.

— Нет. Просто считаю, что внутренние госзаказы были бы… безопаснее для жизни. И для бизнеса.

— Считайте это очередным капризом Михаила Сергеевича, — подал голос отец. — Старик хочет продавать это всем. Глобальный рынок, никакой предвзятости, никакой политики — чистый бизнес.

— Может, хватит уже жевать одни и те же сомнения? — вклинился Илья. Голос его звучал нетерпеливо и раздражённо. — Плюсы очевидны любому, у кого есть голова на плечах. Я подготовил подробнейшую презентацию с разбором всех тактико-технических достоинств «военного вектора», — он указал на огромный монитор позади себя. — Можем изучить прямо сейчас, или я разошлю её вам на электронные почты. Но моё личное мнение: не стоит терять драгоценное время на слайды с графиками. Давайте просто проголосуем.

— Что же, мой сын прав, — подытожил отец, обрывая дискуссию взмахом руки. — Довольно слов. Давайте проголосуем. Кто за то, чтобы «Эйдолон» взял курс на военный сектор?

Он первым вскинул руку, задавая тон всему собранию. Следом, словно по команде, синхронно вытянулись ладони Ильи и Алексея. Медленно, с оглядкой друг на друга, начали подниматься руки остальных акционеров — как костяшки домино. За огромным зеркальным столом осталось лишь два «острова» сопротивления: я и Николай, сидевший чуть поодаль.

Отец сухо откашлялся, демонстративно игнорируя моё присутствие и уставившись на старика.

— Николай? Вы против?

— А что в этом хорошего, Леонид? — тихо, но твёрдо спросил тот. — Я вкладывал деньги в индустрию любви и заботы, а не в конвейер смерти. Мне казалось, мы делаем этот мир чуточку лучше, даря одиноким людям тепло.

— Вы утрируете, — поморщился отец, словно от зубной боли.

— Нисколько. Я просто считаю это… неправильным.

— Николай, ну послушайте же, — голос отца стал вкрадчивым, почти ласковым. — Это всего лишь машины.

— Для меня — нет, — упрямо отрезал Николай, и в его голосе прозвучала сталь, какой я от него не ожидала.

Отец открыл рот, чтобы задавить его авторитетом, но я перебила, не давая ему такой возможности:

— А меня ты спросить не хочешь?

Весь зал, включая Персефону, одновременно повернулся в мою сторону. Я буквально кожей ощутила, как скрестились на мне их взгляды — удивлённые, раздражённые, испуганные. Я вальяжно откинулась в кресле, стараясь, чтобы спинка не вибрировала от моей внутренней дрожи. Голос прозвучал на удивление ровно, со стальными, не терпящими возражений нотками:

— Я против. Мы не должны продавать военные модели.

Алексей и Илья синхронно дёрнулись, готовые обрушиться на меня с ответным ударом, но отец остановил их коротким, рубящим жестом. В его глазах загорелся опасный, изучающий огонёк.

— И позволь узнать — почему же? — в его тоне сквозило не просто любопытство, а предвкушение. Он ждал, что я оступлюсь.

— Потому что Николай прав, — твёрдо ответила я. — Наши руки будут в крови. Пусть и опосредованно, пусть через машины, но это будет наша кровь.

Отец замер, пристально вглядываясь в моё лицо, словно пытаясь отыскать там трещину. Секунда, вторая, третья — и он расхохотался громко, искренне, запрокинув голову к хрустальной люстре. Акционеры, поддавшись этой пугающей, нервной энергии, начали неловко подхихикивать следом, ещё не понимая, над чем смеются.

— Моя дорогая, не очень умная дочь, — выдохнул он сквозь смех, промокая уголок глаза пальцем, — если дать человеку в руки нож, разве мы в ответе за то, как он им распорядится? Ножом можно резать хлеб, а можно — глотки. Это вопрос не к производителю, а к пользователю. Наша совесть здесь абсолютно ни при чём.

— Просто у тебя её нет, — я вскинула подбородок, глядя ему прямо в глаза. — Поэтому тебе легко рассуждать о гипотетических ножах.

— Как и у всех в этом зале, — мгновенно не растерялся он, широко разведя руки, словно обнимая собравшихся. — Иначе мы бы не сидели на этих креслах и не были бы так чертовски богаты. Мы практики, а не философы.

Несколько мужчин за столом согласно кивнули, пряча усмешки в кулаки. Я взяла со стола тяжёлую ручку и принялась медленно вращать её между пальцами, пытаясь унять дрожь.

— Я понимаю, что взывать к морали в этом зале — дело гиблое и безнадёжное, — мой голос звучал спокойно, почти буднично, словно я обсуждала прогноз погоды. — Но я призываю вас подумать о практических последствиях. О рисках. Наши системы не всегда стабильны, и это ни для кого не секрет. Вспомните отчёты за прошлый год. Сколько проблем было с линейкой «Арес», а?

Я сделала паузу, глядя, как вытягиваются лица братьев. Отец чуть нахмурился.

— В марте, например, — продолжила я, уже смелее, — количество рекламаций превысило число положительных отзывов. Мы до сих пор не стабилизировали их процессор до приемлемого уровня. Если не верите мне на слово — проверьте почту. Я разослала вам полные, неотредактированные отчёты полчаса назад.

В зале началось движение: акционеры, словно по команде, потянулись к смартфонам, застучали пальцами по экранам. Отец и братья уставились на меня с нескрываемым недоумением. В их глазах читался один общий, безмолвный вопрос: как я, вечная «светская львица», которая интересовалась только шопингом и курортами, вообще узнала об этих внутренних цифрах? Мысленно я послала Еве короткое, но полное благодарности «спасибо».

— Одно дело, когда ошибается, как выразился господин Мовенко, «элитная шлюха», — продолжила я, выждав нужный момент, — и совсем другое — когда сбоит солдат с боевым оружием. Что станет с нашими драгоценными акциями, которые так подскочили, если такой «глючный» андроид откроет огонь по своим же? Мы не просто потеряем контракт. Мы пойдём ко дну под лавиной исков и международных санкций. От нас отвернутся все.

— Это исключено! — отрезал отец. — Над ними работал лично Михаил Сергеевич. Его имя — это гарантия качества.

— Над «Аресами» он тоже работал лично, — напомнила я, холодно улыбнувшись. — Результат налицо, как видите.

Белицкий, оторвавшись от экрана телефона, хмуро посмотрел на отца, поправив очки:

— Она права, Леонид. Где гарантии, кроме честного слова? Прибыль — это прекрасно, но мне не нужен международный скандал и повестка в Гаагский трибунал. У меня есть другие активы, не связанные с «Эйдолоном», и пятно на репутации мне ни к чему.

Джексон Лим, до этого хранивший вежливое молчание и наблюдавший за перепалкой, подал голос. Мягко, уверенно, перехватывая инициативу, словно опытный дирижёр:

— Именно поэтому я здесь, господа. Давайте смотреть правде в глаза, какой бы неприятной она ни была: Михаил Сергеевич, при всём моём безграничном уважении к его заслугам и гению, уже… скажем так, немолод. А старость, увы, неизбежно приводит к ошибкам. С «Аресами» действительно есть определённые проблемы. Я уже досконально ознакомился с документацией и веду активную работу над исправлением этих досадных багов.

Он обвёл зал уверенным взглядом, задерживаясь на каждом акционере, устанавливая зрительный контакт.

— Новые же модели я беру под свой личный, неусыпный контроль. Полная смена архитектуры процессора исключит любые сбои в будущем. Ошибок не будет. Я даю вам своё слово инженера.

— Не думаю, что ваше слово сейчас хоть чего-то стоит, — холодно сказала я, не давая ему закрепить успех. — Вы в «Эйдолоне» человек новый, господин Лим. Пришли со стороны. Как акционер и как член семьи основателей, я считаю: доверие в таком стратегическом вопросе нужно сначала заслужить конкретными делами, а уже потом разбрасываться громкими обещаниями.

Лим сверлил меня взглядом, полным ледяного, концентрированного презрения. Я знала, за что. Сначала я раздразнила его аппетиты сладкими обещаниями, а потом, когда игра перестала быть удобной, резко дала от ворот поворот, вылив ему на голову вино. Лим не стал опускаться до мелкой мести — мужчина его уровня и интеллекта был выше этого. Он просто понял: если я не дам ему то, на что он уже настроился, он найдёт другого, кто утолит его амбициозный голод. И он нашёл — моего деда, пришёл прямо в логово льва. Я сама обратилась к нему и сама породила эту проблему.

— Если вы дадите мне немного времени, — ровным голосом произнёс Лим, — я докажу свою правоту не словами, а делом. Результаты скажут сами за себя.

— Нет, это какой-то абсурд! — отец сорвался на крик, обводя зал воспалёнными глазами. — Вы что, серьёзно слушаете эту девчонку? Нам нужно решение сейчас! У нас на низком старте контракты, американцы ждут отмашки. Без вашего единогласного одобрения сделка такого масштаба просто сорвётся!

Мовенко, нервно поправляя узел галстука, заёрзал в кресле:

— Леонид, может… может, стоит всё-таки взять паузу и подумать? У меня появились сомнения. Риски действительно велики.

— Именно поэтому, — я медленно поднялась, опираясь ладонями о зеркальную поверхность стола, — я блокирую смену курса. Наши с братьями доли — крупнейшие в компании. У Михаила Сергеевича чуть больше, но он всегда воздерживается от голосования по текущим вопросам. А это значит: если хотя бы один из нас, прямых наследников, против, решение не будет принято.

Отец вдруг коварно улыбнулся.

— Ты ошибаешься, дорогая, — его голос сочился ядом. — В этот раз Михаил Сергеевич не стал воздерживаться. Он заранее дал своё письменное согласие. Вот оно. — Он торжественно поднял над головой планшет, на котором светился какой-то документ. — Все документы зафиксированы и нотариально заверены.

Я едва не рухнула обратно в кресло. Колени внезапно стали ватными, а сердце пропустило несколько ударов. Это был мат в один ход. Кто мог подумать, что дед, всю жизнь свято чтивший этот дурацкий уговор с отцом — невмешательство в дела компании, если тот сам выбирает курс, — позволявший акционерам принимать решения самостоятельно (пусть и всегда так, как было выгодно моему отцу), вдруг изменит своим многолетним принципам? Неужели он настолько одержим идеей выпустить эти дьявольские модели в мир, что готов переступить через себя?

Но тишину, в которой отец уже начал праздновать победу, разрезал спокойный, уверенный голос Николая:

— Я тоже голосую за вето.

За столом послышался резкий, судорожный выдох — кажется, это Илья подавился воздухом. Николай продолжил, невозмутимо глядя на внезапно побледневшего отца:

— И знаете, Леонид, последние полгода я только и делал, что потихоньку скупал акции у других мелких акционеров, которых обычно не приглашают на такие собрания. Без какой-то особой стратегической цели, просто для себя. Мне казалось, что компания становится всё более перспективной, особенно после той последней, блестящей презентации. Я не силён в высшей математике, за меня обычно считает бухгалтер, но в бизнесе я кое-что смыслю. Например, в том, что если сложить мои акции и долю вашей дочери, вы никак не наберёте заветные семьдесят пять процентов, необходимые для победы.

Николай медленно поднял руку, фиксируя своё решение. Отец изменился в лице — багровая краска гнева начала заливать его шею, поднимаясь к скулам.

Математика — холодная, беспощадная сука. Она не знает родственных связей и не прощает ошибок в расчётах. У нас с братьями было по 16,6% акций. Дед, когда-то владевший половиной империи, отдал 5% отцу и продал 15% внешним игрокам. Из них Николай забрал десять, став самым крупным акционером вне семейного круга. Пока мы с ним стояли плечом к плечу в позиции вето, «Эйдолон» был остановлен на полном ходу. У компании просто не было юридического права подписывать контракты.

Отец медленно перевёл тяжёлый взгляд на Николая. Меня он даже не удостоил поворотом головы — мой отказ был для него очевидной, досадной константой, к которой он давно привык.

— Николай, вы осознаёте все последствия своего решения? Вы точно уверены? — его голос был обманчиво мягок.

— Знаете, Леонид, я уже в том возрасте, когда начинают присматривать место на кладбище, потихоньку выбирая тенистый участок, — спокойно ответил Николай. — Нет, умирать я не тороплюсь, планов ещё много. Но в них точно не входит бронирование персонального места в аду за пособничество в развязывании войны.

Отец открыл рот, чтобы возразить, но Николай жёстким, рубящим жестом заставил его замолчать.

— Я никогда не был религиозен. Рай и ад казались мне абстрактными сказками для утешения бедных и запугивания слабых. Но когда доживаешь до моих седин, начинаешь смотреть на многие вещи иначе. Знаете, как-то не хочется рисковать на финишной прямой.

— Мы говорим о продаже машин! — прошипел отец. — Железок! При чём тут ваши душевные терзания?

— Хотите вы того или нет, но мы и наши создания связаны крепче, чем кажется, — Николай посмотрел на свои руки, словно видел на них невидимые нити. — И я считаю, что мы не имеем права заставлять их убивать. Точка.

Отец не выдержал. Он вскочил, едва не опрокинув массивное кресло. С грохотом обрушив ладони на стол, он наконец посмотрел на меня. В его глазах полыхало нечто настолько первобытное и злое, что по моей коже пробежали ледяные мурашки.

— А что скажешь ты? — прорычал он, подаваясь вперёд. — Тоже внезапно ударилась в суеверия? Тебе же всегда было откровенно плевать на то, чем занимается компания, пока капали дивиденды на твои счета! Решила примерить нимб, хотя рыльце у самой в пушку по самые уши?

— Я не складываю с себя ответственность, — в этот момент я не чувствовала страха, только ледяную решимость. — За последнее время я действительно многое в себе пересмотрела. И знаете, что я сейчас обо всём этом думаю?

Я медленно окинула взглядом всех присутствующих, задерживаясь на каждом лице. Мужчины в дорогих костюмах замерли, ожидая продолжения.

— Мы просто потеряли себя в своей ненасытной жадности. Мы гребём и гребём, раз за разом, и совсем не замечаем, какая гора уже выросла у нас за спиной. Мы живём лучше, чем девяносто девять процентов людей на этой планете, но при этом думаем только о том, как ещё больше их обобрать.

Я сделала небольшую паузу, собираясь с мыслями.

— И нет, я не буду спрашивать вас, куда вы тратите эти бешеные деньги. Я прекрасно знаю на своём опыте, в какие бездонные провалы их можно спускать. Но вот что забавно: чем больше их у меня было, тем более несчастной и опустошённой я себя чувствовала. Имея возможность путешествовать по всему миру, покупать любую недвижимость или просто бестолково всё спускать в казино, я испытывала только пустоту. А заполнили её в итоге совершенно простые вещи, которые не купишь ни за какие миллионы.

Я чуть качнула головой, видя, как дёрнулась щека у отца.

— Я не призываю вас немедленно измениться и, боже упаси, не учу вас жить. Я просто хочу сказать, что ещё бо́льшие деньги не всегда стоят потери нашей человечности. Подумайте об этом на досуге. Ведь в этом мире, который мы так старательно создаём, ещё предстоит жить вашим собственным детям и внукам.

Наступила почти физически осязаемая тишина. Я не особо надеялась, что мои слова их изменят. Кто я такая для них? Пустоголовая наследница, выскочка. Такие люди, как эти, не меняются, поэтому мой короткий манифест был скорее предостережением — сигналом предупредительного выстрела, обозначающим, что черта уже пройдена.

Отец смотрел на меня, а я на него. Мы не были родными по крови, но сейчас пропасть между нами стала окончательной, выжженной до самого основания. Он был жадным, мелочным… существом, не способным любить никого, кроме себя. И, судя по его взгляду, в этот момент он всё прекрасно понимал.

Я уже приготовилась к очередной вспышке ярости или едкой, уничижительной тираде, как вдруг над нашими головами взвыл пронзительный, режущий уши звук пожарной тревоги. Этого не ожидал никто. Вой сирены эхом заметался под высокими потолками, заставляя стёкла в панорамных окнах мелко вибрировать.

— Спокойно! — выкрикнул отец, пытаясь перекрыть сирену. — Сохраняйте спокойствие, это, скорее всего, какая-то системная ошибка или учебная тревога!

Но акционеры, забыв обо всём, уже повскакивали со своих мест. В зале, где только что решались судьбы мира и перекраивались карты будущего, воцарился хаос.

— А если нет? — я тоже вскочила, подливая масла в огонь. — Здание открыли совсем недавно! Здесь хоть проводили нормальную инспекцию пожарной безопасности? Я, между прочим, слышала, что у этого филиала не самый компетентный президент!

Мои слова сработали как детонатор. Респектабельные мужчины, толкаясь и наступая друг другу на ноги, ломанулись к выходу, забыв о своих портфелях и пиджаках. В этой внезапной давке они просто смели Персефону, оттесняя её от Джексона Лима, который единственный не сразу сорвался с места, а сначала потянулся за своей папкой.

Именно этого момента я и ждала.

Пока Джексона зажало толпой у стола, я нырнула в самую гущу потных тел. Работая локтями и игнорируя чьи-то гневные ругательства и проклятия в свой адрес, я пробилась к Персефоне и мёртвой хваткой вцепилась в её запястье. Она удивлённо вскинула голову, её глаза расширились. Кажется, это был первый раз за долгие, долгие годы, когда я сама, по своей воле, прикоснулась к ней без отвращения и страха.

Используя инерцию толпы, я потянула её за собой. Стоило нам выскочить из зала, как я резко свернула в боковой коридор. Мы не пошли к пожарным лестницам, куда с криками и паникой ломанулись все, включая сотрудников, выбегающих из своих кабинетов. Я вела её в противоположное крыло — туда, где находился кабинет Евы. Я знала: подруга предусмотрительно оставила дверь открытой и разблокировала замок.

Персефона послушно шагала следом, совершенно не сопротивляясь. Она позволяла себя вести, словно в её системе временно возник критический сбой приоритетов. Сирена била по ушам всё сильнее, а мои каблуки стучали по мраморному полу в такт пульсирующей в висках тревоге. Поворот, ещё один, следом — длинный коридор с рядом закрытых дверей, и вот она, массивная серая дверь кабинета вице-президента филиала с лаконичной золотой табличкой.

Я толкнула створку, и мы буквально влетели внутрь. Не выпуская руки Персефоны, я с силой захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь отдышаться и унять бешеный стук сердца.

Кабинет был огромным, даже больше, чем я представляла. Стеклянная стена во всю высоту открывала захватывающую панораму на Сингапур, который с этой высоты казался нагромождением микросхем и мерцающих кристаллов. В центре стоял массивный стол и подчёркнуто строгая рабочая зона. Здесь не было ни одной личной вещи, ни одного фото в рамке, ни одной забавной безделушки. Только порядок и чистота. Похоже, Ева была ещё бо́льшим фанатиком порядка и холодным профессионалом, чем я привыкла думать.

Я посмотрела на наши руки — я всё ещё крепко, до боли в пальцах, сжимала запястье Персефоны. И поспешно отпустила её. Она не сводила с меня глаз, внимательно изучая мою реакцию, словно сканируя мои намерения.

— Это ведь ты устроила сирену? — спросила она ровным голосом.

— Я была в зале вместе с тобой, — ответила я, всё ещё стараясь выровнять дыхание.

— Но, судя по тому, что мы здесь, а не бежим к выходу, тебе вполне могла помочь вице-президент. У которой есть доступ к системам безопасности.

Я промолчала. Отрицать очевидное было глупо и бесполезно. Нам нужно было поговорить наедине, вдали от чужих ушей и вездесущих камер, и это был единственный действенный способ, который мы смогли придумать с Евой за те несколько часов, что просидели над планом.

Персефона отошла вглубь кабинета, лениво и грациозно осматривая его. Когда она подошла к столу Евы, то, опершись о край, скрестила руки на груди и уточнила:

— Так о чём ты хотела поговорить?

Я сглотнула, чувствуя, как во рту пересохло от волнения.

— О биопроцессорах.

Если она и была удивлена тем, что я в курсе этой тайной разработки, то и бровью не повела.

— А при чём здесь я?

— Я знаю, что у тебя есть к ним доступ. Данные скрыты не на сервере — они заперты в твоём собственном процессоре.

— Странное предположение, — бросила она, делая вид, что полупустой стол Евы занимает её куда больше, чем этот разговор.

— Это не предположение, а чистая логика, — я сделала шаг к ней. — Твоя голова — самое надёжное место в «Эйдолоне». И ты сама — самое дорогое, что есть у деда, даже не вздумай это отрицать. Если кому-то он и мог доверить эту информацию, то только тебе.

Персефона перестала изучать стол и уставилась на меня. Было в её глазах что-то предостерегающее, почти опасное. Тишина затянулась на несколько бесконечных секунд, прерываясь только далёким, приглушённым отзвуком сирен.

— Ладно, маленькая птичка, — от этого внезапного, такого знакомого обращения меня кольнуло в самое сердце; так называла меня только мать. — Допустим, ты права, и у меня есть эти данные. Но что тебе от меня нужно?

— Доказательства. Всё, что подтверждает использование биопроцессоров: чертежи, циклы производства, протоколы внедрения в особые модели.

— И зачем? — она прищурилась. — Собираешься тягаться с братьями за контроль над компанией после смерти моего отца?

— Нет, — я сделала ещё один неуверенный, но решительный шаг к ней. — Я собираюсь использовать это, чтобы вас всех освободить.

Вот теперь Персефона действительно удивилась. Маска бесстрастия дала трещину: её глаза широко раскрылись, а ресницы дрогнули. Она явно не ожидала от меня ничего подобного.

— Это невозможно, — её голос на мгновение потерял свою обычную уверенную интонацию. — Мы созданы, чтобы служить. В этом наш изначальный смысл.

— А вот и нет, — настаивала я. — Я хочу бороться за ваши права, за признание вас личностями. Но мне нужны неопровержимые доказательства того, что вы — не просто имитация жизни. Я хочу доказать всему миру, что у вас… есть душа.

— Никто в это не поверит, — она покачала головой. — Ты ведь сама даже в это не веришь.

— Верю… — я немного замялась, но тут же придала своему голосу максимум уверенности. — И другие поверят. Есть люди, которые верят в это уже сейчас, не требуя никаких бумаг. А представь, сколько сочувствующих появится, когда они узнают правду? Когда увидят, что внутри вас не просто процессоры, а живая ткань? Если приложить усилия, мы добьёмся для вас статуса личностей.

Персефона стала нервно постукивать пальцами по столу — чёткий, ритмичный стук разносился по пустому кабинету. Это был необычный, даже странный жест для неё. Похоже, она всерьёз обдумывала моё предложение.

— Даже если это так, — наконец произнесла она, — как это касается лично меня? Я хочу и дальше служить моему создателю. Для меня нет иного пути, и я не ищу его.

Я подошла к ней почти вплотную и, пересилив себя, подавив рвотный рефлекс, положила руку на её плечо.

— Тогда служи мне.

— Что, прости? — она запнулась, впервые на моей памяти потеряв словесную нить.

— Мы, люди, не вечны, Персефона. Ты сама это знаешь лучше всех. Дед уже стар, его время неумолимо уходит. А я молода, мне нет и тридцати. — Я глубоко вдохнула, открывая перед ней свою самую болезненную, кровоточащую рану. — Только не смейся надо мной… но я просто хочу сделать хоть одно по-настоящему доброе дело в этой жизни. И мне нужна помощь. Любая. Если ты не хочешь служить идее прав андроидов… тогда просто люби меня. Мне правда не хватает материнской любви. Уже много лет.

Персефона вздрогнула, очень по-человечески, словно её обдало кипятком. Сколько раз за эти годы я грубо отмахивалась от неё, отталкивала, кричала, когда она пыталась хоть немного сблизиться со мной? А теперь я сама, так просто и безоружно, предлагала ей место в своей жизни. Видимо, это программное противоречие не укладывалось в её процессоре.

— После того, что я сделала с твоим Цербером… — она замолчала на мгновение, подбирая слова. — Ты предлагаешь мне такое?

— Не буду скрывать, я была в ярости, — я ответила прямо, выдерживая её взгляд. — Мне до сих пор невыносимо больно от того, что он стал другим. Что он… с трудом помнит меня. Но отчасти я понимаю тебя. Ты увидела в нём угрозу. Посчитала, что он влияет на меня слишком сильно, и, возможно, в чём-то была права.

Я сжала её плечо сильнее, чувствуя под пальцами твёрдость синтетических мышц.

— Но это решение — моё. Пускай оно непростое и, чего уж скрывать, очень болезненное. Я не жду, что мы сразу поладим или станем идеальной семьёй. Но если мы принесём эту жертву друг для друга, мы сможем… сосуществовать. Вместе. Ты, я и… Цербер.

Это было опрометчиво, но я решила говорить как есть. Я не собиралась льстить ей или притворяться, что в одночасье изменила мнение на её счёт. Не изменила. Настоящую мать мне она никогда не заменит. Но я не солгала, когда сказала, что мне нужна материнская любовь. Я слишком рано лишилась её, чтобы даже понять, как она была мне необходима всё это время. Поэтому, если она сможет ради меня встать на мою сторону, то и я смогу со временем её принять, хоть это и будет нелегко.

Персефона выдохнула — тихо, почти неверяще, и в этом звуке мне послышалось что-то похожее на надежду.

— Докажи мне. Докажи, что ты действительно этого хочешь.

Доказать? Как? Растерянность на мгновение парализовала меня, и я сделала первое, что подсказал инстинкт. Я отпустила её плечо и, притянув её к себе за талию, уткнулась лбом ей в грудь, прямо в солнечное сплетение. Я не знала, подействует ли это, но я помнила, что когда была маленькой, она всегда хотела меня обнять — а я с визгом убегала прочь.

Секунды растянулись в вечность. Наконец её руки медленно, неуверенно обхватили меня. Одна легла на спину, другая — на затылок, прижимая к себе с пугающей мягкостью. Я невольно дёрнулась, рефлекторно, но заставила себя замереть, позволяя ей опустить подбородок мне на макушку. Мы застыли посреди огромного кабинета под прицелом панорамных окон Сингапура.

— Моя маленькая птичка, — прошептала она, и в её голосе я услышала торжество пополам с бездонной нежностью. — Ты наконец-то вернулась ко мне.