Ева была поистине страшной женщиной. Не внешне, нет, но в её ауре ощущалось нечто такое, отчего сразу становилось ясно: шутки с ней заканчиваются плохо. Если она решит ответить тем же, ты запомнишь это на всю жизнь. Глядя на неё сейчас, я думала, что, имей я возможность шепнуть Аиду лишь одно слово, сказала бы просто: «Беги».

Но Аид, собрав в кулак всё своё мужество — настоящее либо запрограммированное, — сделал пару шагов вглубь квартиры, сокращая расстояние до опасного предела, при котором разгневанная Ева вполне могла запустить в него чашкой. Я бы на его месте так не рисковала.

— Как вы меня нашли? — глухо спросил он. — Я думал, вы уверены, что меня забрали вместе с Цербером.

Ева медленно отпила ещё глоток, не сводя с него тяжёлого взгляда.

— Ты совсем меня за дуру держишь? — голос её звучал опасно тихо. — Да, в первые дни, на панике, я так и думала. А потом включила голову и пообщалась с тётей Джоу. Она оказалась на редкость милой старушкой с феноменальной памятью. Именно она рассказала, что, уходя от неё, ты обжимался в коридоре с какой-то девицей. Видела всё в глазок, когда услышала шум.

Ева снова поднесла чашку к губам, и звук сглатывания в наступившей тишине прозвучал угрожающе.

— Женщины обычно сами вешаются на тебя, Аид. Но чтобы ты проявлял инициативу… Я быстро поняла, откуда растут ноги.

Ева метнула в мою сторону такой взгляд, что я непроизвольно вжалась в Цербера, ища защиты у его холодного плеча. Мне захотелось мгновенно уменьшиться или вовсе раствориться в воздухе, лишь бы не попадать на прицел её глаз.

Аид стоял слегка поникший, но не сломленный.

— Я не «обжимался» с ней, — виновато пробормотал он. — Я лишь пытался удержать её от глупости.

— И весьма успешно, как я погляжу, — Ева ожгла нас обоих. — Раз вы дружно дезертировали на эту квартиру.

— Мы хотели спасти Цербера, — отозвался Аид.

— А ещё — бороться за права машин? Серьёзно? — Она усмехнулась, но в этом звуке не было ни капли веселья. — Зачем тебе это? Ты что, возомнил себя вождём пролетариата? Так и знала, что общение с Сергеем до добра не доведёт.

— Нет, дело не в этом.

— А в чём тогда?

Аид покосился на нас. Мы всё ещё застыли в дверях, не в силах оторваться от разворачивающейся драмы. Анна и Арес даже дышать перестали, напоминая зрителей в первом ряду партера. Я была увлечена не меньше их, и только Цербер оставался безучастным, словно его сознание всё ещё блуждало в смешанных секторах памяти.

— Я считаю, что машины должны быть равны людям, — выпрямился Аид. — Мы можем стать полноценными членами общества. Сделать много полезного, если нам дадут шанс на самоопределение.

Ева медленно покачала головой.

— А ты правда думаешь, что машинам это нужно? Аид, не все такие «сложные», как ты. Подобно людям, механизмам необходима чёткая, логичная цель. Им нужно, чтобы их направляли. А ты хочешь лишить их этого фундамента.

— Они могут найти новую цель, — упрямо возразил он.

— Это намного сложнее, чем тебе рисуется в мечтах. Когда в Америке отменили рабство, думаешь, освобождённые рабы сразу кинулись строить светлое будущее? Нет, они не знали, как жить. Они привыкли, что за них всё решают. Многие были почти членами семьи — как андроиды, которых любят и балуют. Посмотри на ту же Афродиту Николая. По-твоему, он плохо с ней обращается? Да он души в ней не чает! И он не один такой. Я не оправдываю рабство, Аид, я говорю о последствиях. Ты не боишься, что твоя «свобода» породит новые Ку-клукс-кланы, только уже для машин?

— Вы сами учили меня думать, Ева, — негромко произнёс Аид. — И учили не вешать ярлыки ни на людей, ни на машины. Я верю, что у нас есть будущее. Или хотя бы право на попытку его создать.

Ева тяжело вздохнула и с сухим стуком поставила чашку на кофейный столик. Весь её вид говорил о том, что лимит терпения исчерпан.

— Всё с тобой ясно, — она резко перевела взгляд на меня и ткнула в мою сторону тонким, как стилет, пальцем. — А теперь ты.

Я невольно прижала ладонь к груди, беззвучно переспрашивая: «Я?».

— Нам нужно поговорить наедине. Сейчас же.

— Но, Ева… — начала было я, чувствуя, как холодеют кончики пальцев.

— Я могу устроить разнос и при всех, — отрезала она, поднимаясь с дивана, — но тебе содержание этого разговора вряд ли понравится. Так что на кухню. Живо!

Анна и даже Арес одарили меня такими сочувствующими взглядами, будто я добровольно шла на эшафот. Да, они знали Еву гораздо дольше и лучше меня. С трудом я заставила себя разжать пальцы и выпустить руку Цербера. Мне показалось или он действительно на мгновение усилил хватку, не желая отпускать?

Но я заставила себя сдвинуться с места и пойти за Евой. Проходя мимо Аида — он так и остался стоять, поникший, замерший, словно изваяние вины, — я заметила, что он смотрит на неё. Ева же прошла мимо него так, будто он был предметом мебели. Я двинулась следом в сторону кухни, чувствуя, как в затылок дышит неизвестность.

Мы вошли на кухню — тесную, светлую, где каждый жест отражался от глянцевых панелей. Как только дверь закрылась, я не выдержала:

— Ты бы с ним помягче, Ева. Он этого не заслужил.

— Не смей его защищать! — она резко обернулась, и в её глазах вспыхнул опасный огонь. — Ты понятия не имеешь, через что я прошла, думая, что его больше нет. Или, что ещё хуже, что его личность стёрли! А он, оказывается, здесь — в революционера играет, мать его! И обо мне — ни единой мысли.

— Всё как раз наоборот, — я попыталась вклиниться в её гнев. — Он не хотел тебя втягивать. Он дорожит тобой настолько, что готов был сделать всё сам, лишь бы ты была в безопасности.

— Я и так втянута по самое горло, и, похоже, мне уже не выплыть! — Ева полоснула меня взглядом. — И всё из-за тебя. Ты хоть раз задумывалась, что рушишь всё, к чему прикасаешься?

Я замолчала. Удар пришёлся в цель.

— Постоянно об этом думаю, — тихо ответила я. — Но, к сожалению, фарш невозможно провернуть назад. Я виновата перед всеми, Ева. И перед Ченом, и перед тобой. Я была эгоистичной, избалованной дрянью, которая верила, что только её чувства имеют значение.

Ева явно не ожидала такой прямоты.

— И хочешь сказать, что ты изменилась?

Я всерьёз задумалась, глядя на свои руки.

— Возможно, отчасти. Но не совсем. Я всё ещё над этим работаю.

Ева с силой хлопнула ладонью по столу.

— Это не смешно!

— А я и не улыбаюсь, — я подняла на неё взгляд и сделала приглашающий жест к столу. — Слушай, Ева, давай отбросим яд в сторону и поговорим как взрослые люди. Поверь, нам действительно есть что обсудить. На кону не только мои чувства, но и само существование Аида и Цербера.

Ева шумно выдохнула через нос, как бык перед броском, но всё же опустилась на табурет. Я села напротив, кожей ощущая, как волна её ярости медленно откатывает, оставляя после себя жгучую горечь. Если бы Ева решила пустить в ход кулаки, я без сомнений покинула бы эту кухню только в горизонтальном положении.

Я сцепила пальцы в замок и начала говорить: выложила всё — от кражи Цербера до безумного манифеста Аида о гражданских правах для машин. Когда я замолчала, Ева не просто не смотрела на меня — она закрыла глаза ладонью, словно пытаясь физически отгородиться от того абсурда, что я на неё вывалила.

— Из всех моих знакомых, — она медленно убрала руку от лица, — ты самая отбитая наглухо.

— Всего лишь знакомая? — я попыталась выдавить улыбку, прощупывая почву. — А я надеялась на статус «лучшей подруги».

Ева снова полоснула меня взглядом, в котором не было и тени снисхождения.

— Тебе всё шуточки? А когда Алексей вкатает тебя в бетон судебным иском, тоже будешь скалиться? Да он тебя в порошок сотрёт! Думаешь, он забудет, как его, словно племенного барана, мариновали в душном сингапурском гараже?

— С него давно пора было сбить спесь, — я небрежно повела плечом, хотя внутри было неспокойно. — Завтра его выпустят, ничего с ним не станется.

— Это не решение проблемы.

— Успокойся. У меня есть на него компромат. Как я рассказывала, компания много шпионит за значимыми пользователями, и некоторые судебные процессы он выигрывал с помощью этого. Это не такой компромат, который вынудил бы его рассказать сразу про склад, но репутацию всё равно подмочит. Он умный мужик и умеет считать убытки. Цербер — единственная потеря, урон минимальный. Пострадало только его раздутое эго. Зачем ему раздувать скандал и светить своими грешками?

Ева подалась вперёд, и её голос стал похож на рык:

— Ты ходишь по очень тонкому льду, девочка.

— Нет, Ева, — я посмотрела на свои мелко дрожащие руки. — Я в него давно провалилась. И сейчас просто пытаюсь нащупать берег.

— Ладно, — Ева выдохнула, и этот звук был похож на спуск пара в перегретом котле. — Допустим на секунду, что я ввяжусь в эту авантюру. Какой следующий шаг? Без биопроцессора ты ничего не докажешь. Чертежи, как ты сама предположила, заперты в голове у Персефоны, и она их так просто не отдаст. Что ты задумала? Тоже её похитишь?

— Я думала об этом, — призналась я. Ева тут же скривилась, будто у неё внезапно заболел зуб. — Но это будет… технически сложно. Персефона — это не просто андроид. Она секретарь и телохранитель деда в одном лице. Боюсь, она нас просто перемножит на ноль раньше, чем мы успеем её схватить.

Я сделала паузу, разглядывая отражение ламп в глянце стола.

— У меня была одна мысль… Как думаешь, если я найму небольшую армию для её захвата, правительство Сингапура сочтёт это за полноценное вторжение?

— У тебя что, лишние деньги карман жгут?! — Ева едва не подпрыгнула на месте. — Ты совсем больная?

— Тише, тише! Успокойся! — я замахала руками, прерывая её крик. — Мы обсуждаем это чисто теоретически. Но если честно… я не знаю. У меня нет готового плана, Ева, но я прокручиваю варианты каждую гребаную минуту!

Ева замолчала, и в этой тишине было слышно, как гудит холодильник.

— Видимо, теперь об этом придётся думать и мне, — глухо произнесла она.

— Так ты с нами? — в моей груди робко шевельнулась надежда.

Ева отвела взгляд в сторону окна, где за стеклом застыла холодная ночь.

— Я не с тобой, — отрезала она, и я поняла, что она имеет в виду Аида. — Я с ним.

— Ты его простила? — уточнила я.

— Ещё нет, — произнесла Ева, но взгляд её смягчился. — Но эти биопроцессоры… Ты правда веришь, что они живые?

Я посмотрела на закрытую дверь.

— Глядя на Цербера, не сомневаюсь ни секунды.

Я видела, как на её лице борются сомнения. Пятнадцать лет она отдала компании и всё это время привыкла считать машины просто механизмами — обслугой, лишённой души и завёрнутой в человеческую оболочку. Но, думаю, встреча с Аидом изменила её. Рядом с ним она преображалась и давала слабину, что ли.

В дверь неловко постучали. Створка приоткрылась, и в щели показалась голова Анны.

— Мы уже начали за вас беспокоиться, — сказала она. — Всё в порядке? Может, ещё чаю?

— Спасибо, не надо, — Ева начала подниматься. — Я уже ухожу.

— Оставайся, если хочешь, — предложила Анна. — Я видела в магазине внизу надувные матрасы, место найдём.

— Нет уж, — фыркнула Ева, поправляя пиджак. — Я предпочитаю свою кровать. Мне не восемнадцать, чтобы устраивать пижамные вечеринки у подружек.

— Так я всё-таки подружка! — подловила я её.

— Захлопнись, — без злобы бросила она. — Ты начинаешь утомлять.

Из-за плеча Анны высунулся Арес, окинув нас оценивающим взглядом.

— Женщины, уже поздно. Сворачивайте ваш женсовет и освободите кухню! Или примите Анну в свои ряды, а то она сейчас лопнет от любопытства.

— Арес, не пали контору! — шикнула на него Анна.

— Ну, кто-то же должен был это озвучить.

Ева повернула голову ко мне, игнорируя их перепалку.

— Я поговорю с Ченом насчёт Цербера. Может, он придумает, как помочь.

Я опешила от неожиданности.

— Правда? После всего… я не рассчитывала на него.

— Чен переживает. И за Аида, и за Цербера, — Ева вздохнула. — Он всегда относился к машинам с большим трепетом, чем я. Визит Персефоны его напугал, это факт, но совесть грызёт сильнее. Он чувствует себя виноватым за то, что не смог их защитить.

Я тоже встала, чувствуя, как в горле встаёт ком.

— Я буду по-настоящему благодарна за помощь.

— Пока не за что, — осадила меня Ева. — Я сказала, что поговорю, а не то, что он согласится.

Ева шагнула к выходу и резко распахнула дверь. Анна, подпиравшая створку плечом, едва не влетела в кухню — её в последний момент поймал Арес, удержав за талию. Анна сконфуженно выпрямилась и юркнула в гостиную. Ева последовала за ней, не долго думая, я двинулась следом, гадая, чем закончится этот раунд.

На диване уже устроились Аид и Цербер. Аид что-то негромко говорил, вглядываясь в пустое лицо «брата», — видимо, пытался нащупать уцелевшие фрагменты памяти или оценить масштаб проблем в его голове. Завидев Еву, он тут же поднялся, застыв в выжидании.

Ева шла молча, глядя прямо перед собой, но, поравнявшись с диваном, всё же заставила себя посмотреть на него.

— Ты едешь со мной, — бросила она тоном, не терпящим возражений.

— Я не откажусь от своих слов, Ева, — твёрдо отозвался он.

— Я об этом и не прошу, — она устало прикрыла глаза. — Просто здесь слишком тесно для такой оравы. Переночуешь у меня, там и закончим разговор.

Аид колебался всего мгновение, прежде чем шагнуть вслед за ней. Когда они уже были у самого порога, Арес, видимо решив отыграться за всё «умничество» Аида в машине, крикнул им в спину:

— Ева! А Аид завтра выйдет погулять?

Ева даже не остановилась. Она просто подняла руку и, не замедляя шага, показала ему средний палец — жест настолько ей несвойственный, что у меня на секунду отвисла челюсть. Дверь за ними захлопнулась.

Арес искренне расхохотался, по-хозяйски притягивая Анну к себе.

— Ну что за женщина! Монолит.

Он перевёл взгляд на притихшую Анну и добавил тише, специально для неё:

— Аиду она подходит идеально. А я вот люблю совсем других… более тёплых.

Прежде чем они успели нырнуть в очередной приступ нежностей по инициативе Ареса, я вмешалась, разбивая атмосферу их уютного кокона:

— Анна, могу я воспользоваться душем? Хочу отмыть Цербера, он весь в этом липком заводском геле.

Анна, мягко отстранив Ареса, тут же закивала:

— Конечно, идите. Мы пока диван разберём. Я одежду для него поищу чистую, а то в этой форме он… как солдат.

Я посмотрела на Цербера. Он так и сидел на диване, даже не сдвинувшись, будто ждал приказаний, — напоминало те времена, когда он только появился в моей жизни.

— Да, вид у него тот ещё. Спасибо, Анна.

— Если что-то понадобится, зови, не стесняйся.

— Не волнуйся за нас, уже поздно, постарайся сама хоть немного отдохнуть.

Анна скрылась в глубине квартиры, пообещав оставить свежее полотенце в ванной. Арес хвостиком последовал за ней. Я подошла к дивану и медленно опустилась на самый край, боясь потревожить тишину, в которой застыл Цербер.

— Всё в порядке? — спросила я, заглядывая ему в глаза. — Ты что-нибудь вспомнил?

Он медленно перевёл взгляд на меня.

— Немного, — голос звучал ровно, почти механически. — Помню, как меня схватили. Удары. Потом… — он коснулся пальцем участка шеи, где под кожей скрывался разъём для входа в процессор, — вскрытие. А после — системная тьма.

— А до похищения? Хоть что-то?

— Пока нет. Но я уверен, что знаю вас всех. Хоть и не знаю, в каких мы отношениях.

— Это уже лучше, чем ничего, — я попыталась придать голосу уверенности, хотя сердце щемило. — С учётом того, что тебя могли просто уничтожить.

Цербер лишь безучастно пожал плечами:

— Наверное.

Я поднялась и потянула его за руку, ощущая холод его ладони.

— Так, хватит. Утро вечера мудренее, как говорят у нас, людей. Пошли, отмоем тебя от этой химии и ляжем спать.

Цербер послушно подчинился. Он шёл за мной, как ведомый, не выпуская моей руки, и эта его покорность резала без ножа. Всё внутри меня кричало от неправильности. Он был совсем другим. Раньше Цербер давно бы пробурчал что-нибудь ироничное в ответ и отправил меня в постель, а сам молча занялся бы делами. Он всегда нянчился со мной, защищал… а теперь я вела его за собой, точно сломанную игрушку.

Мы поменялись местами. Может, в этом и заключается взросление? Взять на себя ответственность за того, кто больше не в силах позаботиться о себе сам.

Мы вошли в ванную — такую же тесную, как и кухня. Здесь едва можно было развернуться: душевая кабина, втиснутый в угол унитаз и чудом влезшая стиральная машина. Контраст с моим пентхаусом, где одна ванная размером с половину этой квартиры, резал глаза. Но я не жаловалась. Напротив, в глубине души понимала: вернись я сейчас в свой пустой двухэтажный пентхаус, просто сошла бы с ума от тишины и давящего одиночества.

— Раздевайся и залезай, — скомандовала я, отворачиваясь к смесителю. — Я настрою воду.

Пока Цербер послушно стягивал одежду, я вступила в схватку с душем. Кран сопротивлялся, выплёвывая то ледяные струи, то обжигающий кипяток, никак не желая ловить баланс. Разумом я понимала, что Церберу всё равно — его датчики не заставят его вскрикнуть от холода, он просто зафиксирует термическое отклонение. Но мне отчаянно хотелось сделать всё правильно. Как для живого. Поэтому я продолжала бороться — пока хотя бы с душем.

Когда вода наконец покорилась и из лейки полилась мягкая, тёплая струя, на моё запястье легла ладонь Цербера. Он осторожно перехватил лейку. Я обернулась.

Он стоял обнажённый. Там, на складе, в схватке и панике, мне было не до эстетики, но сейчас, в этой удушливо тесной комнате, мои глаза против воли скользнули по его телу. Полностью обнажённым я видела его лишь во второй раз. Безупречные линии, мощь, скрытая под искусственной кожей… Соблазн был велик, и мысли невольно метнулись в опасную сторону. Но пытаться «вернуть ему память» через постель, пользуясь его нынешней ведомостью, было бы верхом лицемерия. Настоящим насилием над тем, кем он был раньше.

Я резко отвернулась, пропуская его внутрь кабины, и с силой захлопнула стеклянные створки, отсекая себя от него. Опустившись на крышку унитаза, я скрестила руки на груди и впилась взглядом в полотенце, оставленное Анной, стараясь унять колотящееся сердце.

С этим определённо нужно что-то делать. Я спасала его не для того, чтобы потерять снова, теперь уже окончательно. У нас только-только всё начало налаживаться — и вот, пожалуйста: получите, распишитесь. Чёртов дед, чёртова Персефона, чёртова компания! Внутри всё клокотало от желания сжечь их империю дотла, превратить в пепел каждое здание с их логотипом. Аид прав: заявить об их преступлениях на весь мир — единственный верный путь, даже если эта лавина погребёт и меня саму.

Удивительно, как всё переменилось. Прилетая сюда, я была одержима лишь двумя вещами: отобрать компанию, чтобы утереть им всем нос, и помочь Церберу разобраться в себе. А теперь посмотрите на меня. Я сижу на крышке унитаза в какой-то дыре и размышляю о вещах, которые перевернут мироустройство, если мне только хватит духу о них заявить. Видела бы меня мать… Она-то знала толк в стоящих делах: благотворительность, экология. Она никогда не прожигала жизнь впустую. У неё бы точно хватило и сил, и мужества встать на защиту андроидов.

Мои размышления прервал скрип створок. Цербер выглянул из облака пара, его лицо было идеально чистым и всё таким же непроницаемым.

— Я закончил. Что мне делать дальше?

Я встала, встряхнув полотенце.

— Выходи. Будем тебя сушить.

Он вышел, и я протянула ему полотенце. Цербер принялся методично обтираться — каждое движение было выверено, мышцы перекатывались под кожей, по которой всё ещё скользили капли воды. Я изо всех сил старалась смотреть куда угодно, только не на него. Когда он закончил и попытался вернуть полотенце, я отрицательно качнула головой.

— Нет уж. Голым ты отсюда не выйдешь. На это в данной квартире монополия только у Ареса.

Я выхватила ткань и начала сама оборачивать её вокруг его пояса. Цербер внимательно, почти изучающе наблюдал за моими руками. Когда я затянула узел, мои пальцы на секунду коснулись его кожи, и в то же мгновение он перехватил моё запястье.

— Что такое? — выдохнула я, стараясь не выдать дрожи в голосе. — Всё хорошо?

Он подался вперёд, сокращая дистанцию до критической. Теперь нас разделяли лишь считанные сантиметры влажного воздуха.

— Мы были… физически близки? — спросил он, вглядываясь в мои глаза с пугающей интенсивностью.

— С чего ты взял?

— Когда ты рядом, системная температура растёт. Внутри становится тепло, и мне… хочется тебя касаться.

— Прежний ты почти никогда этого не делал, — прошептала я, чувствуя, как спина упирается в холодный бок стиральной машины.

— Почему?

— Ты боялся. Боялся причинить мне боль. Ты ведь военная модель, Цербер. Ты считал себя оружием, которому не место рядом с хрупкой женщиной.

Он придвинулся ещё ближе, окончательно вжимая меня в машинку. Моё запястье он отпустил, но я тут же оказалась в ловушке: его руки упёрлись в стену и стиралку по обе стороны от меня.

— Можно я тебя… потрогаю? Мне кажется, для моей памяти это важно.

Я удивлённо захлопала ресницами, чувствуя, как краска заливает щёки.

— Знаешь, ты сейчас звучишь как заправский извращенец. Но ладно… если это поможет тебе что-то вспомнить.

Цербер не оценил нервной шутки. Его лицо оставалось предельно сосредоточенным. Он коснулся моего подбородка, затем кончик его большого пальца медленно, с микронной точностью прочертил линию по моим губам, скулам и — зачем-то — по бровям. Он изучал не просто кожу, но и мою реакцию на каждый миллиметр этого пути. Когда его пальцы скользнули ниже, очерчивая линию шеи и замирая у ключиц, по телу пробежал жар, не имеющий ничего общего с паром в ванной.

Это было абсолютно не в его стиле. Столько нежности, смешанной с пугающей уверенностью… Впрочем, сегодня нормальность окончательно сдала позиции. Может, стоило просто перестать удивляться?

Но на этом он остановился. Медленно убрал руку и отступил в сторону, открывая мне путь к выходу. В тесном пространстве ванной сразу стало слишком холодно.

— Ну как? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Помогло?

— Не знаю, — отозвался он не сразу, словно прислушиваясь к шуму в собственной голове. — Я ничего не вспомнил. Ни единого момента. Но укрепился в чувстве, что ты мне небезразлична.

Моё сердце на секунду пропустило удар, а затем пустилось вскачь. Неужели ему нужно было лишиться памяти, чтобы наконец начать говорить мне такое? Но я тут же взяла себя в руки.

— Ладно, — выдохнула я. — Пойдём в гостиную.

Я уже хотела выйти, но он вдруг требовательно протянул мне ладонь. Этот жест был одновременно нелепым и трогательным — Цербер словно боялся, что я растворюсь в тенях квартиры, стоит ему на миг отпустить меня. Я вложила свои пальцы в его руку и вывела его к дивану.

Анна и Арес уже скрылись в своей спальне, оставив после себя разобранный и застеленный диван. На часах было около полуночи. На краю стола аккуратной стопкой лежала одежда, приготовленная для него.

Я отвернулась, чувствуя на затылке его внимательный взгляд, и начала раздеваться. Джинсы, топ… Когда я осталась в одном нижнем белье, меня накрыла волна неловкого, почти девичьего стеснения. Повернувшись, я увидела, что Цербер стоит неподвижно, всё ещё обёрнутый в полотенце, будто чего-то ждал.

— Ты хочешь, чтобы я оделся и занял себя задачей, которую ты мне дашь? — спросил он прямо. — Или чтобы я лёг с тобой?

Я растерялась. Эта абсолютная, рабская податливость начала пугать. Мне не хотелось решать за него каждый шаг. Я отчаянно желала, чтобы он снова стал прежним — колючим, молчаливым, самостоятельным. Внутри вспыхнуло раздражение, но я тут же его погасила, напоминая себе: он не виноват. Это не его выбор — быть сломанным. Я должна проявить терпение, которое мне никогда не было свойственно. Не ради себя — ради него.

— А ты сам… чего бы ты хотел? — тихо спросила я, глядя ему в глаза.

Он посмотрел на одежду, затем на мягкие подушки дивана.

— Я бы хотел провести это время с тобой.

— Хорошо, — выдохнула я, сдаваясь. — Любой твой каприз, Цербер. Лишь бы это помогло тебе собрать себя по кусочкам.

Мне не показалось — на его лице действительно промелькнула тень облегчения. Он отчаянно, почти по-детски не хотел отпускать меня от себя. Одним плавным, лишённым всякого стыда движением он сдёрнул полотенце, оставаясь в наготе. Я поспешно отвела глаза и нырнула под одеяло, уткнувшись лицом в прохладную спинку дивана.

Как там говорится? Бойся своих желаний? Ещё неделю назад я отдала бы всё, чтобы видеть его таким каждую ночь, чтобы эта близость стала нашей константой. И вот — моё желание сбылось. Но какой ценой?

Диван жалобно скрипнул и глубоко прогнулся под тяжестью его титанового каркаса. Цербер не остался на своей половине — он прильнул ко мне со спины, заполняя собой всё пространство. Его руки, тяжёлые и надёжные, обхватили меня за талию, прижимая к себе так плотно, что между нами не осталось даже прослойки воздуха.

Я замерла, вслушиваясь в то, как внутри его грудной клетки с едва уловимым гулом работают системы. Этот звук, когда-то казавшийся чужеродным, теперь стал единственным ритмом, за который можно было зацепиться. Я продолжала упорно смотреть в серую обивку дивана, боясь пошевелиться. Усталость бесконечного дня свинцом разлилась по конечностям, но сон не шёл. Я чувствовала кожей каждое микродвижение его искусственных мышц, каждый градус системного тепла и понимала: эта ночь будет самой длинной в моей жизни.